Сыграй со мной в любовь

Как я могла такое допустить?

Зачем вообще ввязалась в чужую войну?

Как так случилось, что сейчас, залитым кровью, висящим на волоске между жизнью и смертью на каталке увозили моего брата…

Каждая мысль как выстрел в висок. От боли даже заплакать не получалось.

Петя не должен был пострадать. Не его хотели отправить на тот свет, толкнув под поезд. Не он перешел дорогу тем, кому переходить не следовало.

Словно вторя моим догадкам, рядом переговаривались полицейские:

— Не верю я, что это обычное ДТП.

— Машина, которая его подтолкнула, скрылась, но номера у нас есть.

— Сомневаюсь, что ее удастся найти. Слишком грязно сработано. Скорее всего, тачка уже где-нибудь на дне реки или разобрана на запчасти.

— Вероятно…

— Этому Шеремету здорово подфартило, что дал покататься пацану.

— Да. В рубашке родился.

— Но мальчишку жалко. Позвоночник в двух местах, руки, ноги… Если и выкарабкается — инвалидом быть до конца жизни.

Не в состоянии больше это слушать, я заткнула уши и опустилась на колени.

К Диме прикасаться не хотелось. От одного вида его протянутых рук выворачивало наизнанку. Счастливчик. Рожденный в рубашке. Целый и невредимый.

Я не знала, сколько времени просидела на холодной земле. Не знала, удалось ли по горячим следам найти машину, подтолкнувшую Петю. Я ничего не знала и не понимала. Все что у меня было — грязные комья обочины под руками и пульсирующий сгусток боли внутри.

Я была виновата во всем.

Я накликала на нас беду.

Я ослепла, возомнив себя счастливой влюбленной дурочкой.

Все, что было важно еще час назад, рушилось как карточный домик. Красные кляксы крови на асфальте, словно смертоносная плесень, лишали разума.

Несмотря на то, что вокруг суетились люди, я была одна. Ничего не замечая. Ничего не чувствуя. Даже когда меня привезли в больницу, пропустили под дверь операционной и знакомые руки крепко прижали к твердой груди.

Холодная скамейка в коридоре стала своим собственным адом на несколько бесконечных часов. Дима общался с врачами и следователем.

Против воли сдерживал, когда от отчаяния я готова была ворваться в зал, где работали хирурги. Пытался напоить водой или заставить поесть. Молчал в ответ на град моих отравленных горем обвинений и, затягиваясь дымом, курил на балконе, когда я временно обессилив от ожидания, выпадала из реальности, прижавшись лбом к стене.

Он пробыл со мной до самого утра. До короткого, леденящего душу своей неизвестностью приговора: «Операция завершена.