Сын Дьявола

Убираю, ощущая, как от одного лишь прикосновения, покалывает кончики пальцев.

Максим качает головой, но говорит:

Губка гладит грудь, приятно освежая болезненно натертые мечта. Спускается между ног, собирает густую влагу.

— Не… Погоди, — ложится рядом и прижимает меня к себе. — Ты уверена? То есть, сейчас давай без истерик и прочего. Ты…

— Ты должна понимать, на что соглашаешься. Если бы не убийство, я бы пошел к Самсонову, устроился бы на работу. Мы бы неплохо зажили. А теперь…

— Ты спас мне жизнь, это была самооборона, — тут же нахожусь я с ответом, потому что тяжелые мысли, обрекаемые на молчание, могут все разрушить.

Его веру в себя. В меня. В нас.

— Ты мне ничего не обязана, — цедит он сквозь зубы, а я смотрю насколько в такие моменты заостряются черты его лица и он становится почти неприятным. Очередное «Дежа вю», но я тут же качаю головой.

— Знаю, я ничего тебе не обязана, — вру сама себе, потому что в голове до сих пор блуждают мысли о долге жизни. — Я хочу быть с тобой, я уже сделала выбор.

— Но не осознаешь последствий. Ты, рожденная в богатстве не понимаешь, что такое грязь и бедность. А первое время именно это может нас с тобой ждать. И очень скоро секс перестанет сиять радугой, потому что солнца не будет. Только проливной дождь. Стена воды, через которую придется пробираться порой без зонтов.

— Ну ты же не будешь оставлять меня на улице, если найдешь ночлег… — говорю я с улыбкой, чем повергаю его в состояние оцепенения. Ведь он далеко не все знает обо мне, а готов ли услышать прямо сейчас? Готов ли поверить, что все его страшилки я уже проходила?

— В детстве, когда я хотела есть, — рассказываю я, сажусь на кровати и беру его руку в свою, черчу линии на ладони.

Потому что тяжело смотреть в глаза. Вспоминать не легче… — Мама била меня, чтобы я не кричала от голода, не сильно… И я даже привыкла. Легкий удар днем, потом вечером или ночью, чтобы не мешала дядям ее трахать за тонкой стенкой.

— Не понял… — хватает он меня за лицо и заставляет смотреть на него. В глаза, горящие неверием и гневом.

 — Ты же дочь мэра!

— Нет, — со слезами на глазах, качаю головой, невесело смеюсь. — Меня взяли в семь лет. Вытащили из гадюшника, в котором мама от побоев какого-то мужика умерла. А я смотрела. Но даже не плакала. Не жалела ее, потому что ничего хорошего от нее не видела.

— Никогда? — тяжело сглатывает Максим и резко прижимает меня к себе, часто выдыхает воздух. И сердце готово пробить грудную клетку. Ну что же ты… Это было так давно.