Сжигая запреты

Ну, или… Свернуть сучке шею, потому что она, взглянув на меня, никаких эмоций не выражает. Демонстративно тулит мимо.

Глазам своим не верю!

От шока готов, мать вашу, отстегнуться.

Как вдруг Маринка в последний момент все же притормаживает у беседки, внутри которой я якобы вальяжно раскинулся, от нечего делать наблюдая за ней.

На помост, под навес Чарушина не ступает. Приобняв столб, застывает у трепыхающейся на ветру занавески.

Держится на расстоянии, и слава Богу.

– А-а, ты еще здесь… – тон такой, словно ей реально на это похер.

Цепляюсь за то, что явно слишком сильно старается, чтобы все воспринималось именно так. – Раз не улетел, можешь, заходить в хижину, когда меня нет. Ну, там… Поесть, побриться, помыться… В общем… Ноут твой, кстати, остался… – после этого по каким-то причинам смущается. Качнувшись в сторону от колонны, отступает на шаг назад. – Только не смей трогать мои вещи и брать еду, которую я для себя приготовила.

Естественно, меня вся эта речь пиздец как задевает.

Неужели все вот так и будет теперь? После всего, что между нами было!

Она, блядь, вообще нормальная?

Хлебнув ядреного, как моя жизнь, пойла, закусываю на мгновение губы, чтобы вдохнуть кислород, не закашлявшись. Когда эта жуткая муть прибивает всю хренотень, что закипает в моей груди, прохожусь по ним языком и, тяжело выдыхая, выдаю совсем не то, что хотел бы сказать.

– Чтобы я еще когда-то ел то, что ты приготовишь… – качнувшись на стуле, с хрипом выталкиваю едкий смешок.

И с нажимом заканчиваю: – Да ни в жизнь. Полночи с желудком промучился.

Маринку это, как я мелочно и рассчитываю, конечно же, обижает.

– Козлина! – выпаливает она после шумного вдоха.

– Сучка, – парирую я.

– С желудком он промучился… – повторяя мое заявление, трескает ладонью по колонне беседки. – Ну и хорошо! Если отсутствие совести спать позволяет, хоть желудок охреневшей морде треснуть не даст!

Вся моя показная беззаботность сходит волной, стоит только подскочить давлению злости.

Подорвавшись со стула, молниеносно преодолеваю расстояние и хватаю Маринку за плечи.

Она, естественно, испуганно дергается назад. Оттолкнуть меня ей это не помогает. Зато слетают солнцезащитные очки.

И меня конкретно так присаживает, когда я вижу ее красные опухшие глаза.

Все мои внутренности в момент понимания этого горячим жгутом стягивает.

– Пусти меня! Не смей прикасаться!

Повинуюсь незамедлительно. Чарушина тотчас отступает.