Сжигая запреты

Потому что все, что мне в это мгновение нужно – наполнить ее собой.

– Ты моя… Моя… – повторяю, словно одержимый.

Дотрахиваю, пока не разлетается. И сам еще раз догоняюсь, хоть второго раза и не планировал. Спешим же. Но остановиться я не могу, какими бы доводами рассудка ни гудела голова.

После этого, естественно, приходится еще раз помыться. Тогда уже спокойно собираемся и, наконец, выезжаем.

– Дань… – окликает Чаруша в какой-то момент. – Э-э-э… Мне тут Никита написал… Он едет ко мне домой…

– Марина… – толкаю разъяренно.

Понимаю, конечно, что ее вины в данном случае нет. Но, мать вашу, меня так полощет от одной лишь мысли, что он на что-то с ней претендует! Нога на автомате втапливает педаль газа. Двигатель разрывается мощным рокотом. Хорошо, что на светофоре стоим. И вся эта сила уходит вхолостую.

– Даня… – накрывает мою ладонь своей. Пытается сжать. Я машинально бросаю рычаг коробки передач и разворачиваю кисть. Заторможенно моргая, наблюдаю за тем, как переплетаются наши пальцы.

Когда это слышу, вскидываю взгляд уже на Маринкино лицо. Она перегибается через консоль и припадает к моему рту. Принимаю, конечно, и это.

– Для меня только ты важен, – шепчет пару секунд спустя. – Но давай нормально все решим. Не злись, пожалуйста.

Бросаю взгляд на светофор и, убедившись, что уже действительно зеленый горит, плавно трогаюсь. Ладонь Маринкину продолжаю стискивать, ни на миг не отпускаю. Чтобы переключать передачи, использую левую руку.

– Что именно у вас с ним было? – спрашиваю, когда удается перевести дыхание.

Жестко спрашиваю. Не могу контролировать голос.

– Ничего такого… – невнятно бормочет Чарушина.

Я сходу смотрю ей в лицо. Нет, не смотрю, а сканирую. Мог бы, считал бы всю память. А так приходится ориентироваться исключительно на эмоции. Но и они немало выдают.

– Конкретнее, Марин.

– Боже, Дань… – пыхтит, начиная раздражаться. Даже руку дергает, желая забрать. Черта с два. Только крепче сжимаю. – Целовались, как все пары.

Целовались, трогал… Мою Маринку! Мою!

Знаете момент, когда ты чем-то вспарываешь кожу и сразу же после рассечения инстинктивно стискиваешь этот разрез? Я то же самое сейчас проделываю со своим сердцем. Сжимаю, словно оно, блядь, сию секунду обратно срастется.

На хрена я спрашивал?! Понимаю, что нельзя, и ковыряю рану дальше.

– Тебе нравилось? – голос будто и не мой.

Сухой и ровный. Мертвый.