Сжигая запреты

Только когда руки там замирают, осознаю: она ведь уже была беременна, когда это случилось.

И все. Меня взрывает.

– Это правда? – лишь по тому, как ломается мой голос, можно понять, о чем я спрашиваю.

Вздрагивает. И судорожно вздыхает.

– Насилие… – даже произносить это слово стремно. Оно вырывает нутро и, протаскивая его наружу, обжигает по пути всю слизистую. – Ответь мне, Марин… Да или нет?

– Черт возьми… – выдыхает она со свистом.

Кажется, что злится. Не желает, чтобы я знал. В этом плане сейчас ее понимаю как никто.

– Ма-ри-на, – дожимаю интонациями.

И она вновь вздрагивает. Издавая какой-то сдавленный, будто всхлип, звук, начинает трястись.

Мне отчего-то охота обнять ее крепче и закружить по комнате. Так быстро и так долго кружить, пока не забудет все, что есть в голове.

– Они пытались… – выдает, наконец, Маринка. И принимается плакать… Нет, не просто плакать. Судорожно рыдать. – Зачем ты спросил? Зачем он сказал? Зачем???

– Маринка… – мычу я. Иначе не скажешь.

Мне страшно. Мне больно. Мне адски хреново.

И она внезапно начинает биться в моих руках как в припадке.

– Пусти… Пусти! – вопит, надрывая горло, пока не срывается голос. Царапая мои ладони, пытается их от себя отлепить. Телом всем дергается. Я ее тупо едва не роняю на пол. – Не держи так! Не держи! Они так держали!!! Пусти!!!

Господи… Боже… Мать твою… Мать…

Позволяю ей обернуться, но быстро ловлю обратно. Фиксируя у холодильника, заставляю смотреть в глаза.

Душу насмерть выжигает, когда все это вижу.

– Рассказывай все… Все как есть, Марин… Я должен знать!

Она дергается. Совершает еще несколько попыток, чтобы оттолкнуть меня.

А потом… Словно бы разозлившись, принимается строчить, как из пулемета:

– Никита уходит в бар. Тебя цепляют какие-то парни. Ты бросаешься на них. Завязывается драка. Я поднимаюсь и иду на улицу. Хочу домой! Мне плохо! Мне очень плохо! Я сегодня умерла!

Ту дрожь, что пролетает по моему телу, не обозвать мурашками.

Маринка смотрит на меня, но не видит. Она там. Она, мать вашу, вся там. Потому и тараторит в настоящем времени.

– «Эй, красивая?» – с неестественной ухмылкой повторяет чужие интонации.

И тут я едва сдерживаю крик. Закусываю губы до крови и дышать прекращаю.

Чарушина ничего не замечает.