Сжигая запреты

Сердце, собрав все свои зараженные и критически травмированные частички в невообразимую бесформенную груду, со свежими силами разбивает мне грудь. Я задыхаюсь. Приходится рвано и громко хватать воздух, но вряд ли Шатохин обратит на это внимание. Ведь в данное мгновение он сам так много шума создает своим дыханием, что перекрывает даже меня.

– Ты трахалась с ним здесь? – высекает приглушенно.

Я захлебываюсь обидой и негодованием. Но не позволяю себе это демонстрировать. Выпрямляюсь только после того, как удается овладеть эмоциями.

– Конечно, Дань! – упирая руки в бока, ухмыляюсь прямо в его свирепое лицо. Он поджимает губы. Яростно стискивает челюсти. Пронзает меня пугающим, злым и расфокусированным взглядом. Но я не сдаюсь. Слишком велика моя собственная боль. – Сам ведь понимаешь, что ушли мы посреди ужина не для того, чтобы фильм смотреть.

Шатохин не отвечает.

Продолжая смотреть из-подо лба, тяжело дышит и молчит. С него натуральным образом течет. Он, должно быть, продрог до костей… А мне должно быть плевать на это! Откуда тогда это долбанутое желание: стереть с его бронзовой кожи всю эту влагу, зацеловать и согреть, пока она не восстановит свой природный жар?

Господи, спаси меня от этих мыслей! Умоляю!

– Больше не трахайся с ним, Марин.

Ничего не могу поделать, но щеки вдруг прогревает сумасшедшим смущением.

– Что? – выдыхаю инстинктивно. – Что это? Просьба или приказ, Дань?

По тону понять невозможно. Для просьбы он чересчур жесткий, а для приказа – слишком взволнованный.

– Прекращай, Марин. Остановись, сказал!

Помимо горячего чувства стыда, внутри вскипает возмущение. Выплескивая его, в очередной раз толкаю его в грудь.

– Не я это начала, Дань!

– Знаю… – шепчет, поймав и притиснув мои руки к мокрой рубашке. Я не могу смотреть ему в глаза. Столько там чувств, что пережить их невозможно. Но и отвернуться не могу. После сиплого вздоха Шатохин совсем уж странным тоном выдает нечто совершенно неожиданное: – Прости меня.

И меня снова разрывает на части.

После этого зажмуриваюсь. Морщусь. Вся сжимаюсь. Тело будто парализует, а Даня берет и прижимает к себе.

– Я очень жалею о том, что сделал, Марин… Клянусь, – наверное, впервые я слышу в серьезном и глухом голосе Шатохина столько эмоций. Осознанных. Сильных. Сокрушительных. – Пока мы были вместе… Марин, от твоего дня рождения и до того гребаного бара у меня никого не было. Клянусь, – каждое его слово будто нож, который легко и невыразимо мучительно входит в мое сердце.