Сжигая запреты

Но как же суровая реальность? Какой договор подписывать с этим ебаным миром?

«Я люблю тебя изнутри…» – не то чтобы эта фраза повторялась чересчур часто, но она засела в моем сознании как основная мысль.

Я отложил дневник, когда пришло время купания малышонка. Этот процесс немного отвлек и помог перегрузить эмоциональный фон. После я помог Маринке одеть Дыньку и лег рядом, прижимаясь со спины, чтобы наблюдать за кормлением.

Когда же малыха уснула, между нами вновь сгустилось напряжение. Раньше двенадцати мы никогда не ложились.

Бывало, засиживались до часу-двух. Зависело от того, когда Даринка просыпалась на вторую кормежку. Чаще всего в этот промежуток я работал, а Маринка за соседним столом училась. Иногда, если ни у кого из нас не было срочняка, мы просто смотрели фильм и болтали.

В ту ночь разбежаться по своим делам не могли. А врубать телевизор казалось кощунственным. Мы смотрели и смотрели друг другу в глаза. Вселенная подвисла. Мы тоже не двигались. Только дышали. Сердца работали ровно, но сильно.

А потом, словно чувствуя, что наше личное время подходит к концу, Маринка спокойно вывела:

– Если ты чувствуешь риск и тревогу, мы не будем заниматься сексом, Дань.

Но я не позволю тебе себя калечить.

Следом потянулась пауза, в которой мы оба пытались постигнуть всю глубину этого решения.

– Совсем? – выдохнул я, в конце концов. – Я хочу ласкать тебя.

– Ты можешь ласкать меня, – позволила Маринка.

– Осторожно, – добавил я.– Никакой ебаной спермы ближе, чем на метр к писюхе.

Она рассмеялась.

Я остался серьезным.

– Я люблю твою ебаную сперму, Дань, – заметила моя кобра, заставив воспламениться от похоти. – Значит, ты тоже позволишь мне тебя ласкать? – спросила она, впервые за эти дни выдав свое волнение. – Осторожно, конечно…

Вместе выдохнули. И снова замолчали. Коснулись ладонями лиц, потерлись губами – легкость вернулась. Баланс восстановлен.

Но я уже знал, что «здесь» – растяжимое пространство. У нас было много инструментов для демонстрации своей любви.

Мы отпустили себя в ту же ночь.

Ласкали друг друга, соблюдая озвученные правила – осторожно. Но со всей душой. С полной отдачей. И были счастливы.

Часть из Маринкиных дневников, как я позже понял, предназначалась не мне.

– Это для Дарины. Я пишу их с тех пор, как почувствовала ее отдельным существом. И сейчас – каждый ее день. Хочу, чтобы она, если ей, конечно, когда-нибудь это будет нужным, постигла все, что знаем мы.

– Классная идея, – прохрипел я. – Ты пишешь там и за меня?

– Конечно.