Та, что правит балом

И тут я страшно, дико испугалась, испугалась, что не успею, не смогу. Я выскочила из квартиры и пронзительно закричала:

— Помогите, ради бога, помогите!

Мне казалось, я кричала очень долго, кричала, хватая себя руками за лицо, которое будто свело судорогой, кричала, когда сбежались соседи и когда приехала «Скорая» и врач, взглянув на Павла, покачал головой.

А потом я билась в чьих-то руках, и медсестра, совсем еще девочка, сделала мне укол. Лицо ее было мокрым от слез, и она уговаривала меня:

— Зачем вы так? Его спасут, обязательно спасут.

А потом Павла вынесли на носилках, и я шла рядом, и мои руки, одежда были в крови. Вокруг стояли люди и что-то говорили, а я видела лишь его лицо, бледное, отрешенное, чужое. А были потом бесконечные коридоры и торопливые шаги медсестер, Павел под белоснежной простыней, и опять коридор, и чей-то голос, который произнес: «Вам сюда нельзя», и мучительное ожидание.

Я забилась в угол, лицом к стене, кто-то мне сказал:

— Операция продлится несколько часов.

И я вжалась в кресло, замерла.

Я слышала равномерный гул из операционной и начинала молиться, но знала: бог не услышит меня. В те минуты я думала не о Павле, а о Дашке, и знала, что спасения не будет.

Вдруг дверь распахнулась, и врач, снимая с лица повязку, шагнул мне навстречу. Я стиснула голову руками и опять отвернулась к стене. Почувствовала руку на своем плече и услышала:

— Мы сделали все возможное… Если хотите, можете проститься с ним.

И я пошла. Мы остались вдвоем: он и я. Я хотела в последний раз сказать: «Я люблю тебя», и вдруг поняла: его здесь нет.

Его уже нигде нет. И я бросилась бежать оттуда. Кто-то схватил меня за руку, женщина в низко надвинутой на лоб медицинской шапочке стояла рядом и с тревогой смотрела на меня.

— Вы его жена? — спросила она тихо. — Вы Юля? — Я кивнула. — Он пришел в себя перед самой операцией, — сказала она, — и звал вас, просил прощения.

— Он повторил несколько раз: «Прости меня».

— Что? — закричала я и сползла на пол с долгим протяжным «ы-ы-ы» и наконец-то провалилась в беспамятство.

Мария устроилась на кончике стула, робко коснулась моего плеча.

— Может, все-таки поедешь? — спросила неуверенно. — Ты.., ты должна его проводить.

— Нет, — ответила я, отвернувшись к стене.

— Его мать.., ей очень тяжело, она не поймет, если тебя не будет…

— Я не поеду, — зло ответила я.

«Как она не понимает? — думала я. — Если я увижу, как его хоронят, мне никогда больше не увидеть его живым. Даже во сне.