Та, что правит балом

 — Человек должен почувствовать свою позицию, уяснить себе суть окружающего, только тогда он сможет заставить жизнь работать на себя, и чем жестче она с ним обойдется, тем больше у него шансов на выживание, при условии, что у человека есть силы для борьбы. А у вас они есть. Я к вам испытываю симпатию и искренне хотел бы помочь.

— Спасибо. Вы мне уже помогли однажды.

— В сущности, я облегчил вам выбор.

— Выбор не предлагают, загоняя в угол.

— В вас говорит преклонение перед затасканными понятиями: справедливость, честность и прочее.

Превосходство сильных людей перед слюнтяями не в том, что сильный человек способен выстрелить в безоружного, а слюнтяй на его месте непременно начнет раздумывать, а в том, что в нужный момент у меня в руках всегда будет оружие, а у слюнтяя — нет.

— Ясно. Вы создали целую философию убийства. Зачем? Или все-таки и в вас есть сомнение?

Он снова как-то странно посмотрел на меня. Взгляд был скользящий, неприятный.

— Вы все еще не поняли, что выросли из своих старых принципов, — ответил наконец он.

 — Вы цепляетесь за них по привычке, боясь сознаться самой себе, как далеко ушли от них. Это как любимая игрушка, когда уже стал взрослым, испытываешь к ней нежность, хотя она давно не нужна.

— Да пошли вы со своей философией… — хмыкнула я. — Все проще: сначала я мучилась страхом, теперь стыдом, вот и все. Страх за собственную шкуру иногда заводит слишком далеко.

— У вас мания преследования, — удивился Долгих и при этом выглядел совершенно искренне. — А вот и Саша, — добавил он, его водитель как раз закончил возиться с моей машиной.

Я поняла, что разговор окончен, но вместо облегчения ощутила чудовищную пустоту.

— Спасибо, — сказала я, распахивая дверь.

— До свидания, — любезно ответил он, и наши взгляды опять столкнулись и держали друг друга, как будто чего-то выжидая. Потом Долгих улыбнулся и сказал:

— Было приятно поболтать с вами.

Через две минуты его машина скрылась за поворотом, а я еще некоторое время топталась рядом со своей — без мыслей, в каком-то странном томлении, словно что-то потеряла.

Машина работала, и ее ровное урчание успокаивало. Я села, положила руки на руль и задумалась, снова и снова возвращаясь к недавнему разговору. На какое-то мгновение пришло ощущение досады: зачем я все это говорила? А вслед за тем я почувствовала ярость — захотелось сделать что-то, лишенное смысла, что-то смелое, безумное. Но это скоро прошло. И я вновь почувствовала досаду и раскаяние, а еще злость.