Табу

Закрыла глаза, чтобы просто не видеть имена тех, кто мог писать или звонить. Голова гудела и без чужого сочувствия. Мне с лихвой хватало своего.

– Мать тоже не берет трубку. Как так получилось, что горе мы переживаем по отдельности?

Пропуская его тихие слова мимо ушей, я быстро делала заказ в уже проверенной кафешке недалеко от дома.

– Ты же понимаешь, что про Лёню она сказала не со зла. Просто это реально облегчило бы твою жизнь, ну и наши, в придачу.

От одного только имени меня бросало в пот.

Сколько сил мне стоило вычеркнуть, выжечь его из памяти. Сколько слез пролила, пытаясь стереть его навсегда. И опять он всплывает тогда, когда я так слаба, и не в силах сопротивляться этому. Вот был бы отец…

– Я видел Маринку, – продолжал хрипеть Васька, не открывая глаз. Он просто лежал на полу, распластав руки и ноги в разные стороны.

– Я заказала. Через полчаса привезут, – мне не хотелось говорить. Как он не может этого понять? Можно же просто помолчать? Просто наслаждаться болью, просто жалеть себя, вливая в горло спасительный алкоголь.

Что ему еще нужно?

– Она счастливая. Смеется.

– С грибами не было, придется тебе есть то, что было.

– Как думаешь, она знает, что ее отец убил Костю?

– Я в душ, за пиццу расплатишься сам, – спрыгнув с дивана, помчалась в ванную, чтобы не слушать то, от чего отгородилась бронированной дверью. Не хочу знать новости, не хочу слышать о чьей-либо радости. Не хочу думать о том, что кто-то может жить дальше.

Не хочу знать о жизни, протекающей за стенами этой квартиры.

– Как жить дальше? – его фраза застигла меня уже на пороге.

Жгучие капли боли, конденсатом скопившиеся в уголках глаз, хлынули неудержимым потоком, нарушая уровень влажности.

– Теперь я главный, – прошептал Васька, когда я почти закрыла дверь. Шум воды поглощал мои немые рыдания, мягкая махра полотенца впитывала прожигающие капли ртути, текущие из глаз.

Меня трясло от безжалостного холода кафельной плитки, к которой я прижималась, в поиске утешения.

В запотевающее зеркало отстраненно наблюдала за рыдающей девушкой, пыталась рассмотреть ее изуродованную болью гримасу, бледную кожу лица и шеи и болезненно багряную – на груди, исполосованную еще не затянувшимися порезами.

– Прости, – взвывал Васька в комнате, перекрикивая мои рыдания и плеск воды…

* * *Я привык к боли. Мне это уже даже начало нравиться. Специально двигался, чтобы ощутить, что еще жив.