Ее острый взгляд как кинжал в сердце. Как шаровая молния в солнечное сплетение. Только с ней я весь как обнаженный на площади. Нервы как оголенные провода. Зверь перед прыжком на добычу. Раньше в моей душе жили нежность, любовь, трепет.
Теперь то, что я испытываю, больше похоже на дикую страсть и больную одержимость, когда трясутся руки от одного только вида желанной девушки. Когда кровь кипит в венах, разбавленная желанием. Сам себя пугаю и ничего не могу поделать с этой ненавистью, которая живет в душе моей Ясмины.
Ее оттуда не выдрать, я знаю. Тогда есть ли у нас будущее?
Когда дверца за ними захлопывается, подхожу к Ахмету и цежу сквозь зубы, не оставляя сомнений, что я предельно серьезен.
— Еще один взгляд, и о тебе вспомнят даже те, кто канул в небытие, — щерюсь, глядя свысока на мужика, посмевшего жадно смотреть на Ясмину.
— Не горячись, Тагир, — выдохнул Ахмет, отводя глаза, не в силах выдержать мой напор. — Я всего лишь любуюсь твоим цветником. На скачках будет много наших, все будут оценивать твою новую жену.
Стоило об этом думать, прежде чем брать в дом две таких красавицы.
Меньше всего желаю, чтобы кто-то смотрел на Ясмину. Из двух жен именно Наиля облачилась в откровенный наряд, но не покидает чувство, что пожирать взглядами будут другую. Ту, что может принадлежать одному мне. Ту, которая не молвит ни слова при мне, заставляя злиться и ненавидеть. Вот только не ее, а себя."
"Каждый раз выхожу из себя, сатанею и хочу взять ее за тонкий хрупкий стан и трясти, пока она не выдавит из себя хоть слово.
Обращенное ко мне, не к Наиле. Скажет мое имя, произнесенное без ненависти и презрения, что не покидают ее глаз. Несбыточные мечты. Неужели ты еще веришь в сказки, Тагир?
Не дождавшись от меня ответа, Ахмет садится в машину со стороны Наили, а я сжимаю руку в кулак, глядя невидящим взором в небо. Погода безветренная, что хорошо для скачек, но лучше бы лил ливень, тогда бы мы остались дома, и я был бы избавлен от необходимости выходить в свет с двумя своими женами.
Завидная участь, которую желают себе многие, а для меня лишь бремя.
Сверху, среди небесной глади, нет для меня ответов, как поступить, да я и не прошу Аллаха направить меня. Время подчинения желаниям рода прошло. Настал час самому решить собственную судьбу.
Эмоции заглушают голос разума, а взятые обязательства сковывают по рукам и ногам. Но я давно не мальчик, сам способен обуздать неуместные чувства.
— Едем, — сажусь вперед и киваю Динару.
