Смешно было признаваться самому себе, но он был разочарован тем фактом, что их поцелуй закончился, не начавшись, что она не раздвинула перед ним ноги, что он не попробовал ее. Было что-то в этой нахалке, что цепляло его — и он пока сам не мог понять, что именно. Дерзкий взгляд? Хрупкое тело? Загадка?
— Омар! — закричал он, зная, что тот терпеливо и покорно ждет его у двери снаружи.
Через мгновение в проеме показалась голову евнуха.
— Отведи меня к ней… Хочу с ней поговорить…
* * *Адам Макдиси прошел в слабо освещаемое помещение и увидел сидевшей на полу виолончелистку, опасливо, но агрессивно сейчас впившуюся своими огромными черными глазами в его статную фигуру в проеме двери карцера.
Ее тело, все еще облаченное в красное платье, которое успело изрядно пообтрепаться и помяться, сейчас казалось еще более хрупким на фоне массивных неотесанных камней стен тюрьмы. Белоснежная кожа отливала холодной бледностью в тусклом свете оголенной лампы на потолке. Нижняя губа Ники была разбита и немного припухла. Запекшаяся на ней ранка смотрелась как вишневая капля помады…
Подошел вплотную к ней, почти касаясь ткани платья своими ботинками.
Посмотрел сверху вниз…
Схватил ее за волосы, намотал их на кулак и заставил задрать голову, заглянуть ему в глаза.
Ершистый, острый взгляд, отдающий ядом презрения и ненависти. Ее реакция на него была странной — даже интересной. Ни грани страха, который он так чутко умел ощущать у загнанных им в угол врагов.
— Как мне убить тебя, виолончелистка? — начал он, — ты же знаешь, что по законам моего государства за покушение на члена семьи правителя полагается смертная казнь…
— Мне плевать, — отвечает смело, дерзко, с вызовом.
По позвоночнику Адама Макдиси необъяснимо прокатывается волна тока. Ее дерзость заставляла сердце биться быстрее.
— Существует много способов сделать казнь долгой и унизительной, Ника… — сам не понял, зачем назвал ее по имени. Сучка не заслуживала этого. Не заслуживала, чтобы это имя вообще запоминали. Чтобы Он запоминал. Да и вообще — было ли это имя настоящим…
— Повторяю — плевать, — снова дерзость, снова ни грамма сомнений или испуга в голосе…
Шейх усмехнулся.
Отпустил ее волосы, заставив голову дернуться.
Она была у его ног, на коленях — и это дико возбуждало. Адам поймал себя на мысли, что его давно ничего так не возбуждало. Вот в чем было дело — это острое, живое чувство вожделения, которого ему так давно не хватало, с тех пор, как пресыщенность стала синонимом его жизненного уклада.
