Тайная лавка ядов

Сейчас более, чем когда-либо, мне нужно было сохранять усердие и осторожность – и разумнее всего будет продолжить уборку в лавке, последнюю перед уходом. Я не собиралась возвращаться, но не могла оставить ее в беспорядке.

– Слушай очень внимательно, девочка. – Я поставила сумку, в которой не было ничего, кроме газеты. – Ты должна уйти. Прямо сейчас, не теряя ни минуты.

Она опустила руку в горку измельченных листьев на столе. Раздавленная, с разбитым сердцем, в это мгновение она больше походила на ребенка, чем за все время, что мы были знакомы.

И все же я не хотела открывать ей причины, побудившие меня так поступить, – я не хотела говорить ей, что знаю. Даже сейчас я хотела ее защитить.

Я склонила голову, жалея нас обеих. Хотелось бы мне отправить Элайзу к леди Кларенс, но, учитывая, что там была полиция, задававшая всем вопросы, это было бы слишком рискованно, чтобы я чувствовала себя спокойно.

– Прошу, дитя, вернись в дом Эмвеллов. Я знаю, как ты его боишься, но тебе нужно идти. Все будет хорошо, обещаю.

Элайза, стоявшая среди измельченных листьев и цветных потеков, смотрела на банки и бутылки, возвышавшиеся перед ней, и обдумывала мою просьбу. В конце концов она кивнула и сказала:

Потом обхватила пальцами нечто, я не разглядела, что, и сунула это под платье. Мне было все равно, я не стала ее расспрашивать; пусть девочка берет, что хочет.

В конце концов, на карту были поставлены наши жизни.

24. Кэролайн. Наши дни, среда

Сидя рядом в глубине кофейни, мы с Гейнор рассматривали две статьи об аптекаре, лежавшие перед нами на столе. Они были напечатаны в газете, называвшейся «Бюллетень по четвергам», которая, как объяснила Гейнор, распространялась не очень активно и выходила только с 1778 по 1792 год. Согласно краткому исследованию, проведенному Гейнор сегодня утром, газета в итоге закрылась из-за нехватки средств, и в архиве библиотеки хранилась лишь часть выпусков, ни один из которых не был оцифрован.

– Тогда как вы ее нашли? – спросила я, отпивая кофе.

– Мы ошиблись с датами. Если записка из больницы и в самом деле была признанием на смертном одре, автор, скорее всего, говорил о чем-то, случившемся раньше. Так что я провела поиск по базе рукописей, расширив даты до конца XVIII века.