Куда направилась чародейка так внезапно? В уборную? Или решила совсем покинуть поминальный обед?
Аверин расстегнул пиджак и встал. Подошел к окну и приоткрыл форточку. Это не должно вызвать подозрений, в зале стало жарковато. Зато, увидев условный знак, на карниз спикировал Кузя.
– Проректор Демидова только что вышла из зала. Проследи за ней, – беззвучно прошептал Аверин.
Кузя очень хорошо научился читать по губам и старательно тренировал этот навык. Сделать так подсказал Владимир: чтение по губам – очень неплохое умение для дива, обладающего острым зрением.
Кузя исчез. Аверин постоял еще немного, вдыхая холодный воздух. А потом вернулся за столик, на который официант как раз поставил имбирный чай в прозрачном чайнике и кусочек морковного торта.
Однако насладиться сладостями Аверин не успел. На окно, которое он не терял из виду, села галка и дважды стукнула клювом по стеклу.
Это был условный знак, означающий, что случилось нечто непредвиденное. Аверин, оглядевшись и убедившись, что на него никто не смотрит, поднялся и вышел из зала.
* * *За дверьми галка тут же села ему на плечо.
– Ей пар-р-ршиво, – прокаркала она в ухо."
"Обратившись котом, Кузя приземлился на пол и потрусил в глубь коридора. Аверин побежал за ним.
Паршиво? Только этого не хватало.
Они проследовали по длинному коридору и возле лестницы свернули к пожарному выходу. И Аверин увидел Наталью Андреевну.
Чародейка, присев на корточки прямо под щитом с пожарным рукавом и баграми и скорчившись, прижалась к стене и тихо, но хрипло стонала.
Одной рукой она закрывала лицо, другой вцепилась в грудь, смяв в ком свою шелковую блузу.
Проклятье. Ее фальшивый цветущий вид создавал иллюзию, что она молодая здоровая женщина. Заставляя забыть, что она уже в солидном возрасте. Что с ней? Сердечный приступ?
– Кузя, врача, – скомандовав, Аверин шагнул к женщине и наклонился.
– Не надо… врача, – просипела она и, отняв руку от лица, выставила ее вперед в запрещающем жесте.
Кузя, уже рванувший исполнять приказ, остановился.
А Аверин наконец увидел настоящий облик чародейки. Выглядела она ровесницей Меньшова, может быть, чуть младше. Крупные слезы стекали по ее морщинистому лицу. Опухшие, красные глаза смотрели на Аверина растерянно и с такой болью, что он, присев на корточки, спросил сочувственно:
– Я могу… чем-то помочь?
То, что он принял за стоны, оказалось старательно сдерживаемыми рыданиями. Ей и правда было плохо, очень плохо, в этом Кузя не ошибся. Но врач был бессилен.
