Уля удивлённо посмотрела ему в лицо, покачала головой:
— Не снег, а тожть. И нетолго, к утру кончится.
— Почему ты так решила?
— Я не решала, тайга сама так каварит. Слышишь, ключ вверху шумит? — Показала пальцем в гору. — Туча чёрная, тожтевая. Пыстро пешит, ветер гонит, значит, непогодь пройтёт за несколько часов. Муравьи вон ползают. — Махнула головой на муравейник. — Бекас, слышишь, с неба патает?
— Так бекас, он всегда токует — и днём и ночью, — попытался возразить Сергей. — Всегда одинаково.
— Эко, нет! — засмеялась Уля.
— В хорошую покоту птица звякает много раз. В плохую — два-три раза, и опять набирает высоту и бьёт коротко, мало. — И передразнила: — Вот тепе и тнём и ночью!
Сергей смутился, замолчал: опять девчонка за пояс заткнула. Лучше промолчать лишний раз, чтобы не попасть впросак.
Подошли к ручью, набрали воды. Сергей отошёл в сторону, сорвал с кочки жёлтую купальницу, с улыбкой протянул Уле. Та удивленно вскинула брови:
— Зачем?
— Ну, так, в знак признательности, уважения… Потому что ты мне нравишься… — нашёлся он.
Она протянула руку, взяла цветок, покрутила в руках, понюхала, с сожалением бросила в поток ручья:
— Польше так не телай.
— Почему?
— Зачем купить сря? Сорвал, потарил, а потом всё равно выпрасывать. Значит, так телай нельзя…
Сергей покраснел, вспомнил, что Уля не городская кокетка, живую красоту понимает только тогда, когда она естественная, растёт на корню. Для неё непонятно, зачем губить живой цветок. Ведь в нем живёт душа, девушка не сомневается.
Вот если бы Сергей подарил ей колечко, ленточку или горсть бисера, всё было бы по-другому. Неодушевлённый подарок обретает другое значение.
Пытаясь хоть как-то сгладить неудобную ситуацию, Сергей перевёл разговор на другую тему, посмотрел на зарубку, что сделал Агафон топором, и спросил:
— Так что, получается, и деревья рубить нельзя?
— Пашто нельзя? Амака разрешил человеку хоти в тайга, но только тля необхотимости, — ответила девушка. И вдруг впервые за всё время напряжения лукаво улыбнулась ему.
— Смотря как рупить. Терево чувствует, кто его рупит. Если хороший человек, служит толго. Ну а плохой — пыстро пропатай, гниет, даже горит.
— Это интересно. — Сергей в удивлении приподнял брови. — А как оно узнает, кто его рубит?
— Эко! Сопсем без глаз! — тут уж удивилась Уля, и совсем как Загбой, не зря ходила с дедом в тайгу. — Разве не знаешь? Вот, гляти. — Подошла к зарубке на пихте. — Витишь, затесь маленькая, узкая, на уровне грути, но глупокая.
