Такова жизнь

– Рожай, рожай от любимого, тебе-то родители помогут, это я одна. А так – просто убьешь на него время, и утекут твои красота и годочки, как вода из ладоней. Тебе решать.

Закрывать больничный Марта не стала – Изотов не объявлялся три недели. Потом позвонил. И они опять сошли с ума. Теперь уже окончательно.

– Не беги от меня, ничего не выйдет, – угрожающе дал совет Изотов.

О его разводе Марта не заговаривала – считала это ниже своего достоинства. Встречались они теперь раза два в неделю. Чаще деваться было просто некуда.

Если он находил квартиру – мчались туда как сумасшедшие, боясь потерять драгоценные минуты. И расстаться не было сил. Однажды Марта увидела его с женой – высокая худая блондинка, тонкие волосы, светлые глаза, крупные зубы – ничего выдающегося. Рядом с Мартой – пустое место. Но она – жена и мать и ответственный квартиросъемщик, значит, пустое место вообще-то – Марта. Статус, общее имущество и ребенок незыблемы. По крайней мере, в Мартином случае.

Вскоре Марту начали раздражать праздники и выходные – или на кухне с родителями, или Галина с четкими формулировками, от которых тошнило.

«И это моя жизнь? – думала Марта. – Пять дней ожидания, сорок минут страсти на чужих простынях – и скорее бы наступил понедельник. А в понедельник – пыльные цветы в горшках и похудевший от страданий Смирнов в вязаном жилете…»

Марта рассталась с Изотовым через полтора года, напоровшись у метро на его жену, шедшую осторожно, глядя себе под ноги, – так ходят беременные.

Она позвонила Изотову и поздравила его с будущим повторным отцовством. Он молчал.

Марта поменяла телефонный номер, иначе она боялась, что не справится. Однажды Изотов подкараулил ее у подъезда. Она плакала и кричала, как она его ненавидит, и молила, чтобы он оставил ее в покое.

– Ты же врач, а делаешь так больно! Оставь меня, оставь, ну умоляю! Мне надо выкарабкаться и жить, ну пожалей меня, пожалуйста!

Он кивнул и ушел. Она смотрела ему вслед и не понимала, что страшнее: что он ушел или что он мог остаться.

Смирнов видел, как Марта страдает, и страдал сам. За двоих. За себя и больше – за нее. Это и было высшее проявление любви. Он желал ей счастья – с кем угодно, только бы не видеть ее больных глаз. Всю нехитрую Мартину работу он теперь делал за нее, проводил пару раз до дома, острил, размахивал портфелем. Она не очень-то реагировала, просто шла рядом и смотрела себе под ноги.

И однажды, обнаглев, сделал ей предложение.