Талисман Белой Волчицы

 — У фонтана ни одного фонаря. Специально, мерзавцы, глухое место выбрали. И подходы все просматриваются.

Засаду можно устроить только в кустах у забора. А они низкие и редкие. За версту наших углядят.

— Встретить мы его встретим за забором, чего в кустах без толку сидеть, — сказал Тартищев. — К этому времени деньги у него будут на руках. Обложим его кольцом, никуда не денется!

— А потом — суп с котом! — рассердился Тартищев. — Нужно так его взять, чтобы он от неожиданности дар речи потерял. И в мгновение ока растрясти его на признание.

Кто?

— Ну а если все-таки случайный человек за деньгами придет? — спросил Алексей.

— Не придет, — буркнул Тартищев, — а если придет, то непременно поблизости кто-то из шайки отираться будет. Так что ночью сегодня всем спать не придется. — Он потер ладонью шрам на лбу. — Хорошо, если только этой ночью… — И посмотрел на Вавилова. — Ну что, господин Кулибин, давай думай: что смастерить, чтобы посланца в обморок уронить?

— Да я уж вроде придумал, — тот с ухмылкой посмотрел на Тартищева, — такого мы еще не делали.

— Что там еще? — Федор Михайлович потер ладони. — Говори, вижу, терпения нет.

— Прежде всего мне нужна веревка… — начал Иван.

Иван и Алексей поднимались вверх по мощенной булыжником улице Озерной, которая выводила к китайскому кварталу, прозванному в Североеланске «Шанхаем», вероятно, в силу скученности его населения, обилию лавочек с китайскими товарами и несколькими полулегальными опиумокурильнями. Иногда полиция устраивала в «Шанхае» облавы, задерживала нескольких содержателей притонов и подпольных борделей, где предлагались чисто азиатские, неподвластные российскому уму утехи для клиентов и потому расценивались как самый непотребный разврат.

Но через несколько дней задержанные благополучно покидали «арестантскую» и возвращались к своим весьма прибыльным делам. По слухам, сам губернатор не гнушался пригласить в свой дом за городом смуглых розовощеких китаянок, чтобы помассировали они его начинающее стареть тело, умаслили его благовониями, а слух нежными песнопениями.

Так что «Шанхай» продолжал жить своей жизнью, особенно шумной и кипучей в ночное время, когда ни один полицейский не смел сунуться туда в одиночку. По темноте здесь то и дело вспыхивали перестрелки, неимоверный сброд переполнял грязные улицы и трактирчики, размалеванные китаянки из срамных домов цеплялись к прохожим на каждом углу, семеня за ними маленькими, исковерканными в детстве ногами.