Там, за передним краем

У кого сковорода разбилась, у кого чугунок прогорел, — подбирал отжившую свое посуду, молотком колол до нужных размеров и шел охотиться на воробьев. Порой за день до десятка сшибал. Мать не очень-то одобряла это занятие. Но что было делать? Бульон из пташек получался отменный, и его с удовольствием ели отощавшие сестренка и братишка.

Потом нужда в такой охоте отпала, и Вадим спрятал рогатку подальше. Если не нашел ее на палатях Валентин, младший братишка, то, наверное, и сейчас там.

…Лавров лежал с открытыми глазами.

Картины родных мест, воспоминания детства теплой волной проходили по сердцу. И как бы вливали новые силы. Вот так всегда, когда получаешь долгожданную весточку с родины. Они, эти весточки, подобны роднику, что бил в лощине за колхозным двором в Лебедевке. Испить его студеной, живительной влаги шли все, кто был поблизости. Брали ведрами, бочками, везли на дальние станы. Везли весной, летом, осенью. А он не скудел, продолжал все так же весело журчать. Даже зимой, под толстой коркой льда. Он был неиссякаем. Потому что питала его мать-земля. С ней он связан всем существом своим. Так и солдат. Он силен связью тысячами нитей с матерью-Родиной. И одна из самых живительных связей — весточки из родных краев.

«Спасибо тебе, Сережа Бычков, за такую весточку. Подарок твой я непременно сохраню».

Лежавший в другом углу землянки сержант Муравьев (он остался за Николаева) приподнялся на локоть и попросил:

— Смирнов, погаси лампу. Никак не могу уснуть при свете.

Ванюша Смирнов — молодой солдат, в разведвзводе всего неделю.

Не вылезая из-под шинели, придвинулся поближе к «сталинградке», вытянул сложенные лодочкой ладони и стал дуть. Пламя прилегло, но не погасло. Сержант снова приподнялся на локоть и так взглянул на солдата, что тот сразу выскочил из-под шинели и с ожесточением дунул. Лампа погасла. Некоторое время еще краснел обгоревший кончик фитиля и над ним струилась тоненькая лен точка дыма. Потом все исчезло. В темноте лишь слышалось сопение. И вдруг кто-то захрапел, да еще с таким захлебом, будто внутри у него вулкан начал клокотать.

— Опять Кологривов навзничь уснул, — проговорил, поднимаясь, сержант. — Никитин! — окликнул он лежавшего рядом с Кологривовым ефрейтора. Тот, ничего не говоря, ткнул соседа в бок. Сосед крякнул, молча повернулся и продолжал спать, но уже без храпа.

Проснулся Лавров раньше всех. Обулся и тихо вышел из землянки. В лицо пахнул настоянный на сосновой хвое прохладный воздух.