Таня Гроттер и Болтливый сфинкс

Таня с удвоенным интересом уставилась на новенькую. Вездесущие молодцы из ларца успели уже посадить ее за один из столов, и теперь новенькая уплетала бутерброд с колбасой. Хлеб Марина сразу метнула жар-птицам, а колбасу держала обеими руками и обгрызала очень необычно, кругами, постепенно добираясь до сердцевины.

– Если отбросить детали, неплохой врожденный дар. Сразу отсекаешь все тупики, – сказала Таня.

Большая часть ее жизни проходила в непрерывных колебаниях. А тут – раз! – и полная ясность. Есть чему позавидовать.

– А по-моему, ничего хорошего в ее даре нет. Он какой-то изначально тупиковый. Посмотри, какая она кислая, равнодушная. Ей уже заранее все неинтересно. Прям не живет, а влачит свои кости по давно надоевшей дороге. Человек же должен жить, а не доживать, мамочка моя бабуся!

За обедом Таня, Ягун и Лоткова сидели за аспирантским столом, расположенным прямо напротив преподавательского. Отсюда Тане было во всех подробностях видно, как грозный Поклеп Поклепыч, шевеля бровями, вылавливает гренки из супа, а Великая Зуби незаметно перекладывает Готфриду Бульонскому мясо из своей тарелки.

Мило так и очень семейно.

Медузия Горгонова помещалась слева от Готфрида, прямая, строгая и суровая. Нет, она не ела. Слово «есть» было слишком плебейским применительно к ней. Медузия вкушала. Казалось, вилка и нож являются продолжением ее изящных рук. Отливающий медью нимб полукругом пылал над мраморным лбом.

Никакого беспокойства, никакой тревоги невозможно было прочитать на ее лице.

Да, Медузия умела держать себя. Казалось, вспыхни сейчас в Зале Двух Стихий пламя или прорвись из-под мозаичного пола легионы нежити, Медузия сперва аккуратно доест мясо, затем тщательно свернет салфетку, отодвинет стул и лишь затем вступит в бой.

Но Таню было уже непросто обмануть. Она вновь, как и тогда, в подвале, у ниши с копилкой Древнира, ощутила, что сквозь панцирный учительский облик все явственнее проглядывают живые люди с их слабостями. Она не могла не видеть, что с каждым днем пропасть между аспирантами и преподавателями, казавшаяся прежде непреодолимой, становится все уже, в то время как пропасть между аспирантами и учениками, напротив, растет.

Тане сложнее уже было понимать шумливых десятилеток, поднимавших воробьиный гвалт из-за всякого пустяка, вроде маннокашной скатерти или переставленной лекции, чем преподавателей, которые становились ей все ближе и понятнее.

Корабль времени все дальше отходил от пристани детства, унося ее.