Таня Гроттер и молот Перуна

Бессмертник Кощеев открыл было рот, чтобы отменить мяч, но посмотрел на Тарараха и благоразумно промолчал, дорожа ювелирными зубами и посеребренной черепушкой.

Но Таня ничего этого не замечала – она смотрела на отца.

А тот, с высоко поднятой непокорной головой, вдохновенно вскинув руку со смычком, делал последний, прощальный круг вдоль защитного купола. Илья Муромец, Аргус, Геракл, Кентавропег и другие «вечные» с молчаливым укором смотрели на Леопольда Гроттера, проносившегося мимо них на своем контрабасе. Однако Ле-Гро не замечал их.

Сборной вечности, казалось, уже не существовало для него. У Леопольда оставалась всего одна минута в этом мире, последняя, но это была его минута, и он пил ее до дна, как чашу, использовал ее, чтобы навек проститься с Тибидохсом, с горами, с Буяном, с Заповедной Рощей…"

"Потом, когда время почти истекло, он подлетел к дочери и коснулся сухой ладонью ее щеки. Отец что-то негромко сказал ей, но Таня не слышала его слов, да и не могла их слышать, а видела лишь, как шевелятся его губы.

Таня поняла, что он прощается, прощается навсегда, и напоследок говорит ей что-то утешительное и даже веселое. Их контрабасы летели рядом, и это длилось бесконечно долгий, бесконечно запоминающийся миг, а потом контрабас Леопольда стал вдруг останавливаться и отставать…

Таня поняла, что это означает, и закричала. Но это ничего не изменило и ничему не могло помочь. Вначале прозрачным стало тело Леопольда, затем контрабас, и, наконец, последним пропал смычок…

– ПАПА! – крикнула Таня, но Леопольд Гроттер не слышал ее.

В тот же миг в разных концах поля исчезли Фрол Слепой, барон, Гермес, Кентавропег и Дионис, он же Вакх, с высоко поднятой заздравной чашей, из которой лилось красное как кровь вино…

Последним растаял погасший Змиулан. Огненный дракон превратился в белое облако. Там же, где он только что был, в воздухе бестолково повисли проглоченные игроки, живые, хотя и порядком потрепанные. Они еще не упали, а к ним уже с ухарскими криками бежали пьяненькие санитары, робко, но безнадежно пытаясь поймать их на носилки.

Что было дальше – Таня не помнила. Она даже не знала, как ей удалось снизиться и сесть. Несколько минут просто выпали у нее из памяти. Очнувшись, она обнаружила, что стоит на поле, уже без контрабаса, среди бушующей толпы прорвавшихся зрителей.

Она что-то кричала, рвалась куда-то как безумная, рядом же стоял академик и, положив руку ей на плечо, мягко и убеждающе говорил:

– Прошу тебя, успокойся, девочка моя.