БТ сгорел, мой танк завяз, пушка на его «тридцатьчетверке» не действовала, а командир взвода из зеленых, хоть и показал себя в бою неплохо, был растерян и не знал что делать. Старший сержант-механик с его танка мрачно осадил коллегу по рычагам:
– Под трибунал захотел? Машина на ходу и два пулемета с боекомплектом. Кто тебе бежать позволит? Да и одной машиной танк не вытащишь.
– Ротный помрет, – повторял механик.
– Все помрем, когда время придет. Командуйте кто-нибудь, мать вашу! Младшой, давай снова тросы заводить.
Тебя вроде командиром взвода ротный поставил.
Молодой командир взвода покраснел от обиды! Чего обижаться, если опыта нет. Я не стал его успокаивать. Переживет! Старший сержант, сразу признав во мне командира более опытного и решительного, дал несколько дельных советов, выслушал мое решение и козырнул:
– Щас, все сделаем!
Он занялся тросами, а я отправил своего стрелка-радиста с ручным пулеметом на правый берег. Парень был смышленый, а пехота явно намыливалась на отход, пользуясь тем, что их бывший командир, младший лейтенант, был убит очередью с танка.
Хороший был парень, но сильно высовывался, а немцы вели плотный огонь из пулеметов. Были еще погибшие. Стрелок-радист стал наводить на правом берегу порядок, а мы под командой старшего сержанта принялись в очередной раз вытаскивать мой танк. Мы его наконец выволокли, но если не везет… Я едва не закричал от досады, увидев, как вслед за «тридцатьчетверкой» тянется порванная гусеница. Бешеное вращение и попавшие куски твердого дерева разорвали звенья.
Увидев мое лицо, старший сержант засмеялся и хлопнул меня по плечу:
– Ты че, лейтенант? Главное – танк вытащили. А гусеницу натянуть – плевое дело.
Мы бы ее натянули. На это, учитывая наличие трех механиков-водителей, хватило бы полчаса. Нам их не дали. Пехота хлынула с правого берега, когда стали рваться снаряды. Если первая волна наступающих танков ушла вперед, то вторая решила добить неожиданно возникший на пути узел обороны. Пока летели лишь осколочные снаряды.
Немцы еще не пристрелялись, но что-то надо было решать. Я приказал снять с «тридцатьчетверки» Зайковского оба пулемета, погрузил туда лейтенанта и двоих раненых пехотинцев. На меня умоляюще смотрел механик-водитель сгоревшего БТ-7. Он был весь в кровоподтеках, комбинезон прожжен, правая ладонь замотана бинтом.
– Товарищ лейтенант, – шептал он.
– Садись! Гоните к нашим, передайте, что мы держим оборону.
Я не был героем и знал, мы обречены.
