Консервов и спирта среди трофеев не оказалось. Немцы все прибрали сами, пока находились в окружении. Возле некоторых тел мы находили наши автоматы и винтовки-трехлинейки. Видимо, с боеприпасами стало туго – подбирали советское оружие.
Я не помню, сколько мы подбили и сожгли немецких танков, бронетранспортеров, грузовиков. Обугленные корпуса торчали вдоль дороги, в поле, в перелесках. Очень много лежало трупов. В шинелях, куртках, некоторые в одних френчах, чтобы легче было бежать. Мы не дали 1-й танковой армии так просто выскользнуть из ловушки.
Но и нам досталось крепко. Бой, что называется, шел насмерть. Немцы, несмотря на потери, прорывались отчаянно. Но мы сделали все, чтобы уничтожить немецкие части. Врезались в память наши сгоревшие «тридцатьчетверки». Танк командира второй роты Артема Зайкова, еще дымивший, с торчавшей поперек плитой и аккуратным круглым погоном, к которому крепилась башня. Сквозь выбитый передний люк виднелось то, что осталось от механика-водителя. Обугленная головешка, в которой с трудом угадывалось человеческое тело и сгоревшие до костей руки.
Экипаж Гриши Захарова из моего взвода тоже погиб полностью. Многие танкисты получили тяжелые ранения. Особенно – ожоги. Господи, как они мучились! Я пойму это только спустя полгода, когда сам попаду в подобное пекло.
Морфина не было, помогал только спирт, который разбавляли водой, чтобы не обжигать и без того воспаленную гортань. Сожженная кожа на лице стягивала рты, мы вливали спирт через трубочки. Распухшие железы сдавливали горло, люди задыхались от удушья.
Мы воспринимали как облегчение, когда смерть забирала кого-то из обреченных, сходивших с ума от боли друзей.
Командир полка отдал для наиболее обгоревших ребят свой «виллис», их срочно отвозили в санбат. Загрузили тяжелоранеными трофейный «бюссинг» и тоже отправили вслед. Те, кто мог идти, потянулись в санбат пешком.
Артиллеристы из дивизиона ЗИС-3 спасли жизни многим из нас. Из восьми пушек, стоявших на прямой наводке, уцелели лишь две. Да и то с продырявленными щитами, порванными колесами, разбитой оптикой.
Горько было смотреть на позиции пехоты, которые расстреляли и пропахали гусеницами фашистские танки. У людей во время боя не выдерживали нервы, некоторые выскакивали из окопов и погибали от пулеметных очередей в спину. Меня вызвал командир танкового полка Третьяков. Возле него стояли комбаты Плотник и Успенский, уцелевшие командиры рот, кто-то из ремонтников. Первый батальон продолжал преследование отступающих немцев.
