Таргитай

Когда полусонный Степан стал спотыкаться, натыкаясь то на выворотни, то на торчащие из земли корни, да и сам Таргитай едва не провалился ногой в норку крота, невр подвёл Степана к могучему дубу с ветвями, напоминающими огромные, растопыренные в темноте пальцы. Бородач спросонья мотнул головой, давая понять, что намёк ясен, если ещё раз тронешь, дам в морду, рухнул на траву и захрапел, разбросав руки.

Сон к певцу не шёл долго. Не в силах сидеть на месте, будто в портках бегают муравьи, Тарх набрал веток и развёл костёр.

Как будто это как-то поможет, успокоит, залечит грызущее его непонятное и странное чувство навалившихся перемен.

Пламя жадно набросилось на сухие дрова. Дударь удивился сам себе – раньше бы уже валялся, как Степан, а огонь разводил бы Олег. И ничего, что потом не сумел бы погасить, главное – быстро и тепло.

Пару раз доставал Меч. Любовно протирая тряпкой, Таргитай одновременно уже складывал в голове новую песню о битве со зверобогом и его прислужником-колдуном.

С осторожным удивлением понял, что сердце таким песням больше не противится.

Любовь-любовью, чистое и светлое чувство, но подвиги, доблесть и самопожертвование для воспевания теперь выглядят ничуть не хуже. Жаль только, дудочки нет.

Он вытащил из-за пазухи Перо, заворожённо глядя на окутанную ослепительно белым сиянием частицу Рода.

Полюбовавшись, Таргитай завернул назад в тряпицу и уже хотел спрятать, но вдруг остановился. В десятке шагов воздух начал скручиваться жгутом, пошёл кругами, разрастаясь до высоты человеческого роста.

Перед ним явился вихрь.

Пламя костра затрепетало. Степан рядом громко всхрапнул, как конь в стойле. Однако оковы сна держат крепко, он лишь перевернулся на другой бок.

Стенки вихря истончились и пропали, на траву ступил высокий старик. Длинные белые волосы лежат на плечах, на лбу их удерживает металлический обруч.

Лик старика словно вырезан из дерева. Лоб испещрён морщинами, вокруг глаз тянутся морщинки поменьше. Волосы и длинная борода ярко светятся, отливают серебром.

В глазах полыхает жёлтый огонь, словно там плещется расплавленное золото.

Взгляд старика требовательный, строгий. Таргитаю показалось, что уже видел его раньше.

Старик оглядел невра. Взгляд с неодобрением задержался на удивлённо распахнутых глазах и отвисшей, как у коровы, челюсти. Поморщился, сплюнул.

– Дурень, – произнёс он в сердцах, – ребёнок с пудовыми кулаками. Не разумею, как ты в боги выбился. Один, тот хотя бы мудр, глазом пожертвовал.