Те, кто уходит и те, кто остается

Но в середине июня она снова позвонила мне. Она была в отчаянии. Убили Джино, средь бела дня, прямо напротив аптеки, выстрелили ему в лицо. На меня эта новость произвела тяжелое впечатление: все-таки Джино, фашист он теперь или нет, был частью нашей подростковой жизни. Но позвонила она вовсе не затем, чтобы вместе со мной ужаснуться этому преступлению. Карабинеры ворвались к ней в квартиру, перевернули все вверх дном, а потом обыскали бензоколонку. Они искали след, который привел бы их к Паскуале. Ей было еще хуже, чем в тот день, когда ее отца арестовали за убийство дона Акилле.

Испуганная Кармен то и дело принималась плакать: ей казалось, что преследователи вот-вот вернутся. А я никак не могла выкинуть из головы пустую площадь, на которую выходила аптека, и саму аптеку, которую так любила за запах пастилок и сиропа от кашля, за мебель темного дерева, украшенную яркими вазами… Особенно мне нравились ее владельцы – родители Джино, всегда вежливые, выглядывающие, ссутулившись, из-за стойки, как с балкона: они точно были там, когда это случилось, подскочили от звука выстрелов и, возможно, в ужасе наблюдали, как тело их сына оседает у порога в лужу крови.

Мне надо было выговориться, и я позвонила Лиле, но она встретила известие с полным безразличием, сказала только: «А ведь карабинеры, наверное, не в обиде на Паскуале». И добавила, что, если бы даже убийцей оказался Паскуале (что она исключала), на месте карабинеров она встала бы на его сторону, потому что наш друг, строитель и коммунист, всяко лучше убитого, со всеми его темными делишками. После этого голос ее изменился, будто у нее ко мне было более важное дело, и она спросила, не смогу ли я взять к себе ее сына до начала нового учебного года. Дженнаро? Что я с ним буду делать? Я и от Деде с Эльзой уставала до смерти.

– Зачем? – спросила я.

– Мне надо работать.

– Мы с девочками едем на море.

– Возьмите его с собой.

– Мы едем в Виареджо, пробудем там до конца августа. Мальчик плохо меня знает, будет рваться к тебе.

Если ты тоже поедешь с нами, – тогда пожалуйста, а так – даже не знаю.

– Ты клялась, что позаботишься о нем.

– Да, если с тобой что-то случится.

– А с чего ты взяла, что со мной ничего не случилось?

– А что, что-то не так?

– Так может, тогда лучше оставить его твоей маме или Стефано?

Она чуть помолчала, а потом напрямик спросила:

– Так сделаешь ты мне такое одолжение, да или нет?

– Ладно, привози, – уступила я.