Не известно, как бы в этой ситуации повела себя Рената. Она у вас девушка горячая, могла бы не внять предупреждениям и снять повязку с глаз. Так что… — я развела руками, — может быть, все к лучшему?
— Да, — глядя в пол, пробормотал Кутепов, — Рената могла бы начудить. Она еще ребенок.
Дверь кабинета приоткрылась, и в проем свесилось лицо опера:
— Михаил Петрович, можно вас на пару слов?
Кутепов сразу поднялся из кресла и, тяжело топая домашними туфлями, вышел из комнаты.
Я, Туполев и Антон, проводили его уход сочувственным молчанием.
Назар вообще сегодня был непривычно молчалив, только в самом начале, снимая страсти, поболтал немного. Все остальное время стоял смирно, смотрел исподлобья и рук из карманов не вынимал. Поза «руки в брюки» и набыченная шея всегда служили нехорошим знаком для окружающих, — Хозяин не в духе, лучше, братцы раствориться на фоне стен и прикинуться мебелью.
Антон как вошел в кабинет и оперся о дверной косяк, так и подпирал его молча в течение сорока минут.
Но его молчаливая хмурость была привычной.
Туполев дважды, туда обратно, прогулялся вдоль книжных стеллажей, покачался с пятки на носок, потом резко развернулся и сел на диван рядом с моими ногами:
— Я хочу, что бы ты сейчас же уехала вместе со мной, — сказал быстро, тоном, не допускающим обсуждения.
— Почему? — спокойно поинтересовалась я.
— Я втянул тебя в это дело, я за тебя в ответе, я решил все это прекратить.
Упор на личное местоимение звучал приказом.
Давно Назар не разговаривал со мной в таком ключе.
Видимо, нервы не в порядке, расстроен сильно, раз забыл о заключенном прежде соглашении — я не исполняю его приказов, если их мотивировка не кажется мне убедительной.
— Почему ты вдруг решил, что пора все это прекратить?
Назар только зыркнул исподлобья, — Хозяин не должен давать объяснений, говорил его взгляд, — и в разговор вступил Антон.
— Софья, ты сильно испугалась?
Ах. До чего же Антоша милый. Ни один железный лоб не догадался задать девушке элементарный вопрос — тяжело ли было, Софьюшка? Софьюшка пустила бы слезки, омылась ими как росой, и стала нежной, послушной и стойкой, как взвод одноногих оловянных солдатиков.
Когда со мной хорошо обращаются, я превращаюсь в пластилин, и лепи из Софьи, чего душа изволит — хоть одноногого новобранца, хоть одалиску со всеми прелестями.
Насчет прелестей еще никто как-то не пробовал, но разговор, тем не менее, пошел в правильном настрое.
