Мадленка поела, выпила вина, полюбовалась из окна на реку, после чего захотела выйти прогуляться, но не тут-то было: дверь оказалась заперта снаружи. Помянув всех крестоносцев нехорошим словом, Мадленка в унынии села на постели и, уперев локти в колени, обхватила ладонями виски. Солнце на четверть опустилось в прозрачную воду Ногаты, когда дверь наконец открылась и детина появился на пороге. Он застал дивную картину: Мадленка в тоске подкармливала мышь хлебными крошками. Завидев большого человека, мышь удрала под кровать и забилась в нору.
— Эй, рыжий, — хрипло сказал детина, — великий комтур ждет тебя.
Мадленка сердито почесала нос, на котором начала образовываться горбинка, и нехотя двинулась за детиной. Их шаги отдавались гулким эхом под сводами замковых переходов. «Я — Михал Краковский, тьфу, Соболевский. Я не сделала ничего плохого. Я только расскажу им то, что со мной произошло, и на этом все закончится. Филибер обещал, что защитит меня. — Тут в ее душе шевельнулось неприятное воспоминание о синеглазом, который тоже обещал, но совсем другое.
— Нет, лучше ни на кого не рассчитывать. Только на себя… Святая Мария, помоги мне!»
Детина обогнал Мадленку и теперь ждал ее у входа в зал.
— Дальше сам, — прохрипел он и, прежде чем раствориться во мраке, добавил: — Смотри великому комтуру прямо в глаза и не перечь ему, он этого страсть как не любит!"
"Мадленка вошла в зал, сделала несколько шагов — и обомлела. Первым ее побуждением было броситься обратно, туда, откуда она явилась, вторым — стать невидимой, но она поборола себя и храбро двинулась вперед, пока не дошла до середины зала.
Он был огромен, и высокие его своды терялись в полумраке. Заходящее солнце, соперничая со светом масляных ламп и свечей, ломилось в окна, озаряя пугающе неподвижные фигуры сидящих рыцарей, которых здесь собралось, пожалуй, не менее сотни. Мадленка обежала взглядом лица, задерживаясь на знакомых. Филибер… Фон Ансбах… Комтур Боэмунд фон Мейссен… Филибера, в роскошной одежде и чисто выбритого, она едва узнала.
Фон Ансбах показался ей багровее, чем обычно, а статный, светловолосый, синеглазый, с черными ресницами Боэмунд в белом, шитом серебром, был хорош — глаз не отвести. Среди всех присутствующих рыцарей он, пожалуй, был самым красивым, а Мадленка при виде своего врага ощутила некоторое — не то покалывание, не то стеснение… — словом, непривычное волнение где-то у сердца, а может, и в нем самом, пес его разберет.
