Вечером анжуец собрался было идти на исповедь, и Мадленка должна была его сопровождать, но у среднего замка их нагнал кнехт и велел немедленно вернуться, ибо великий комтур желает их видеть.
Конрад фон Эрлингер сидел в резном кресле с высокой спинкой, вытянув руки вдоль подлокотников. В зале, кроме него, было еще несколько рыцарей, все — военачальники самого высокого ранга. Мадленке показалось, что они чем-то озабочены.
— Покидал ли ты крепость, юноша? — спросил великий комтур у «Михала».
Мадленка хотела было ответить «нет», но, подумав, решила, что лучше сказать правду.
— Я спускался несколько раз в город, когда Филибер просил меня сопровождать его. Но я никогда не пытался бежать.
Под взглядом великого комтура Лягушонок, казалось, готов был провалиться сквозь землю.
— И, разумеется, его видели, — проворчал Конрад фон Эрлингер. — Хорошенькое дело!
— О чем это вы, мессер? — пробормотал удрученный анжуец.
— Сюда прибыл епископ Флориан от князя Доминика, — желчно сказал великий комтур. — Он требует выдать ему убийцу княгини Гизелы, чтобы обойтись с ним по заслугам.
У него письмо от короля Владислава, наверняка просящее оказать содействие в этом деле.
— Не хватало нам ссоры с Владиславом, — сказал фон Ансбах мрачно.
— Именно, — подтвердил великий комтур. — И это как раз тогда, когда мы стягиваем наши силы. Нет, ни в коем случае нельзя подать ему повода.
Мадленка похолодела. Кто-то неслышно вошел в зал, и она невольно обернулась. В дверях стоял Боэмунд фон Мейссен.
— И что мне делать? — спросил великий комтур, дергая щекой.
Мадленка неожиданно вспылила.
— Что делать? Вы, христианские рыцари, сидите в самом мощном замке на свете — и дрожите перед каким-то жалким старым епископом! Мне стыдно смотреть на вас.
Рыцари изумленно переглянулись. — А ведь он прав, — словно нехотя молвил хронист Киприан.
— Но магистр еще у императора, — напомнил великий комтур. — Мы не можем рисковать.
В это время крестоносцы готовились к очередной войне с Польско-Литовским королевством, и магистр ордена отправился заручиться поддержкой у могущественных повелителей Европы.
Сама война началась в следующем, 1422 году, но ни к чему не привела.
— С другой стороны, — продолжал комтур, — он как-никак наш единственный свидетель.
— Который ничего не стоит, не забывайте, — со смешком вставил синеглазый.
— Так что же, ты предлагаешь его отдать? — с раздражением спросил фон Эрлингер.
— Отдать? Нет, зачем же.
— То есть дать им заподозрить, что мы покрываем убийцу.
