— Когда я убил княгиню, неподалеку появился это рыжий юноша, которого я видел раньше и который бросил меня умирать. Я не знал, кто он на самом деле. Мне просто подумалось, будет забавно, если его заподозрят в убийстве. Я оглушил его, отобрал у него мой кинжал и унес с собой. Вот он.
И Боэмунд протянул пану Кондрату мизерикордию, как две капли воды схожую с той, которой были убиты самозванка и княгиня Гизела.
— Потом я узнал, что это вовсе не юноша. Я проник в замок, чтобы убедиться в этом, но меня схватили.
Князь Август Яворский, здесь присутствующий, нанес мне тяжкое оскорбление, подняв на меня руку. Тогда я стерпел это, ибо бог велел нам прощать, но решил, что этого я так не оставлю. И вот я здесь.
— Зачем ты убил Доброслава? — спросил князь Доминик.
— Я лишь поквитался с ним за ту стрелу, которую он всадил в меня в лесу. Ничего, кроме смерти, он за это не заслуживал.
— Какой негодяй, — потерянно повторял Август. — Боже, покарай его! Бедный Доброслав, упокой господи его душу, не было на всем свете слуги вернее его!
— Вы, рыцарь, удивительный человек, — с расстановкой проговорил пан Кондрат.
— Большинство людей, обвиненных в преступлении, всячески изворачиваются и отрицают свою вину, а вы, напротив, словно гордитесь ею. Более того, вы, как я понял, по собственному почину явились сюда, хотя раньше отнюдь не торопились с признанием. Не кажется ли вам, что такое ваше поведение наводит на определенные размышления?
— Я не жалею ни о чем из того, что мне пришлось совершить в жизни, — спокойно ответил Боэмунд.
— Что же до причин того, почему я поступил так, а не иначе, я думаю, князь Август подтвердит, что мне нечего терять. И князь Доминик тоже. Все они были там и видели то, что я так долго скрывал. После этого — делайте со мной что хотите, мне все равно.
Пан Кондрат обернулся к князю Диковскому, и тот, наклонившись к нему, шепнул несколько слов на ухо. Пан Кондрат нахмурился.
— Ах, вот оно что… У меня больше нет вопросов.
— Сын мой, — вмешался епископ, — если ты говоришь правду, то грехи твои ужасны.
Но если ты хочешь своей ложью обелить кого-то…
— Уж не твоего ли сынка Сильвестра? — иронически осведомился Боэмунд, после чего бедный Флориан разом утратил и степенность, и важность, и дар речи и забормотал что-то совершенно невразумительное.
— Довольно, — резко сказал князь Доминик. — Все эти разговоры ни к чему не ведут. Панне Соболевской я дал слово, но тебе я никакого слова не давал.
