— Но он точно был мертв? Ты уверен в этом, юноша? Иногда раненый кажется мертвым или нарочно притворяется.
— Да как ему притворяться! — фыркнула Мадленка. — Если это тот рыцарь в темных доспехах, у него из бока торчала стрела и вороны уже ему глаза выклевали. Я еще у него кинжал позаимствовал.
Князь властно протянул руку.
— Покажи!
— Это — мое, — проворчала Мадленка упрямо.
— Дай его мне, юноша.
Мадленка, глядя исподлобья, достала из-за отворота куртки мизерикордию и положила ее на ладонь князю.
На мгновение она коснулась прохладных пальцев Доминика, и ее вдруг пробила дрожь, но скорее приятная. Это было совсем непонятно, и Мадленка решила, что ей все равно нечего бояться, а раз так, то и дрожать не стоит. Доминик внимательно осмотрел клинок, протянул его Августу — тот не взял. Вельможи придвинулись к трону, чтобы взглянуть на трофей, и даже дамы, до того державшиеся в некотором отдалении, подошли ближе.
— Да, это наверняка его, — заявил тот, что в жупане.
— Ей-богу, по такому случаю я напьюсь.
— И я тоже! — подхватил его сосед.
Клинок переходил из рук в руки. Дамы ахали, а одна, скудоумная, даже попробовала сталь пальцем и порезалась, после чего немедленно упала в обморок.
— Панна Анджелика! — метнулся к ней Август. — Вам дурно?
Все-таки на нем лица не было, когда он слушал Мадленку. Она опустила глаза и закусила губу.
— Я могу забрать нож? — сухо спросил лже-Михал у князя.
Князь Доминик метнул на нее быстрый взгляд.
— Можешь, — подтвердил он. — Только это не нож, а мизерикордия. Им врагам глотки режут, чтобы не мучились.
— Я запомню, — вежливо сказала Мадленка и поклонилась в пояс.
Она уже собралась спрятать мизерикордию, когда к ней подскочил тот самый, с длинным лицом, что описал ей доспехи крестоносца."
"— Слушай, юноша, — заговорил он, волнуясь. — Сколько ты хочешь за этот нож? Я богат, я хорошо за него заплачу.
— Нисколько, — сказала Мадленка, недоуменно пожимая плечами.
— Он не продается.
— Десять золотых флоринов! — крикнул пан. — А? Мадленка поглядела на него укоризненно.
— Говорят тебе, пан, не продается.
— Двадцать флоринов! Тридцать! Хорошо, пятьдесят. Пятьдесят, и кончено. По рукам, да?
Длиннолицый прямо трясся от возбуждения. Мадленке даже стало жаль его.
— Эк тебя лихоманка-то схватила, — сказала она, прицокнув языком. — Да на что тебе этот нож? Я им, слава богу, никого резать не собираюсь.
