Воля, которая противостояла ей, оказалась слишком могущественна, и Мадленка сомневалась, хватит ли у нее мужества долго сопротивляться козням своих врагов.
Слуги накрыли повозки с кусками тел холстиной, Петр из Познани выделил им вооруженную охрану и наказал не останавливаться, пока они не доберутся до замка. Ксендз Домбровский тоже хотел уехать, но ему напомнили о его долге перед павшими крестоносцами — ведь они тоже как-никак были христианами, — и он скрепя сердце согласился с необходимостью своего пребывания здесь.
Кроме того, при отряде осталась шаткая телега — одна на всех мертвых рыцарей.
— Едем, — сказал Август Мадленке, проходя мимо нее. — Пора с этим покончить.
Мадленка поспешила за ним. Она смутно подумала, что давеча заготовила какое-то замысловатое объяснение по поводу исчезновения главного супостата фон Мейссена, но хоть убей, не могла его припомнить. Впрочем, теперь ей это было совершенно безразлично.
Глава пятнадцатая,
в которой люди князя узнают о себе много нелицеприятного
Обуреваемая дурными предчувствиями, Мадленка ехала вслед за князем Августом во главе отряда.
До поры до времени моя героиня жила, как птичка, ни о чем особенно не заботясь. Она знала, что люди умирают, страдают, мучают друг друга, но таков был господствовавший порядок вещей, к которому она все-таки имела мало отношения."
"Характер Мадленки, сотканный из беззаботности, упрямства и детской открытости, панцирем защищал ее от серьезных невзгод и помогал оставаться самой собой в ситуациях, казалось бы, совершенно безнадежных.
В каком-то смысле она все еще была ребенком, но из тех детей, которые точно знают, что хорошо, а что плохо, и которых не переубедить никакими мудреными рассуждениями.
Теперь Мадленка находилась в положении ребенка, впервые открывшего для себя существование зла, и размеры его, жестокость и бессмысленность потрясали ее, пугали и заставляли задуматься. Она ненавидела зло всей душой, но при этом ни капли не обольщалась насчет своих собственных возможностей.
Она никому не могла довериться, она даже не могла произнести вслух свое настоящее имя, ибо его присвоили чужие, а она сама назвалась измененным именем брата. Она была слаба, беззащитна и вдобавок успела натворить множество поступков, о которых охотно предпочла бы забыть, — например, великодушно пощадила того крестоносца, хотя все, кого она знала, единодушно сходились во мнении, что он был мерзавцем, какого свет не видел. (Ну, может, и видел, но не слишком много.
