Я проигнорировал ее, поднимаясь по ступеням на трибуну для почетных гостей. И здесь, в этом серпентарии, атмосфера резко изменилась.
Там уже собралась вся местная элита. Весь цвет этого захолустного общества. Они были вынуждены присутствовать на этом фарсе, вынуждены улыбаться и аплодировать, когда мэр распинался о «великом благодетеле», который спас их город. Но их взгляды… В их взглядах была плохо скрываемая ненависть и презрение.
Я медленно шел мимо них к своему месту в центре. Патриарх Соколов, старый ястреб, сидел, прямой как палка, и хлопал с таким видом, будто отбивал такт на собственных похоронах.
Его щенок-наследник, Андрей, хлопал так яростно, что его ладони покраснели, но в его глазах плескалась чистая, незамутненная ненависть. Он смотрел на меня, и я почти физически чувствовал, как он представляет, что разрывает меня на части.
Глава Лисицыных, хитрая женщина-паучиха, не восприняла мой урок в казино, и сейчас улыбалась мне самой чарующей из своих улыбок, но я видел за ней холодный расчет и плетущуюся паутину интриг.
Представитель Тихоновых, увидев меня, побледнел и поспешно уставился в пол, словно боялся, что я сейчас превращу в куб его стул.
И еще десяток напыщенных индюков, чьи имена я не потрудился запомнить. Они смотрели на меня, как на раковую опухоль, которая пустила метастазы в их уютный, предсказуемый мир. Я был для них не просто конкурентом. Я был аномалией. Нарушением всех правил. Я был живым доказательством того, что вся их власть, все их деньги и связи — ничто перед лицом истинной, первозданной силы.
И это их пугало до колик.
Я проигнорировал и тех, и других. Прошел на свое место, сел и надел на лицо маску вежливой, вселенской скуки. Для меня и восторженная толпа, и ненавидящая элита были лишь разными видами шума. Один — громкий, восторженный и бессмысленный. Другой — тихий, ядовитый и столь же бессмысленный. Просто разные частоты одной и той же раздражающей помехи.
* * *Дарина
Дарина стояла в секторе для почетных гостей рядом со своим отцом, главой клана Орловых.
Она почти не слышала ни бравурной музыки, ни восторженных криков толпы, ни хвалебной речи мэра. Все ее внимание было приковано к одной-единственной фигуре, сидящей в центре трибуны.
Калев.
После их встреч в саду, а потом в особняке Вороновых она несколько дней не находила себе места. Снова и снова прокручивала в голове их разговор. Его холодный, пустой взгляд. Его чужая, убийственная логика. Ее семья, ее отец, советовали ей забыть о нем.
