Сдержанно кивнул, его лицо не выражало ничего, кроме смирения с причудой нового господина.
— Сию минуту, господин.
Себастьян вернулся через десять минут, толкая перед собой скрипучую тележку, заваленную пыльными гроссбухами, папками с документами и несколькими старыми носителями цифровой информации. Он с трудом выгрузил все это на большой стол в центре библиотеки.
— Это все, что сохранилось, господин.
Я кивком отпустил его. Оставшись один, окинул взглядом эту гору макулатуры. История упадка одного мелкого аристократического рода.
Какая скука. Разбираться в этом по старинке, листая страницу за страницей, было бы невыносимо.
Я положил ладонь на стопку самых толстых книг. Прикрыв глаза, позволил своему сознанию коснуться информации, заключенной в этих бумагах. Это было все равно что опустить руку в мутный, застоявшийся пруд. Информация хлынула в мой разум — нестройная, хаотичная, полная глупости и недальновидности.
Передо мной за секунды пронеслась вся финансовая история Вороновых, и это было похоже на наблюдение за медленным, но неотвратимым крушением гнилого корабля.
Это была не просто вереница цифр, а целая хроника, сага об идиотизме и тщеславии.
Я видел прадеда нынешнего Калева, напыщенного болвана с моноклем, который вложил половину состояния рода в «перспективное предприятие» по разведению говорящих попугаев для аристократических салонов. Он был уверен, что озолотится. Разумеется, попугаи говорить не научились, а деньги испарились.
Затем возник образ деда — пропитого картежника, который в пьяном угаре за одну ночь проиграл фамильные виноградники, пытаясь отыграть проигрыш на последней, безнадежной карте. Я почти чувствовал липкий пот на его лбу и триумфальную ухмылку его оппонента, сгребающего со стола акт на землю.
Дальше — отец Калева. Этот, в отличие от предков, просто пытался сохранить лицо. Он брал глупые, отчаянные займы под грабительские проценты у сомнительных личностей, лишь бы устроить очередной пышный бал и показать всем, что Вороновы все еще «на плаву».
Я видел вереницы счетов за платья, которые надевали один раз, за фейерверки, которые сгорали за минуту, за бочки вина, выпитые гостями, которые за спиной смеялись над его тщетными попытками пустить пыль в глаза.
И так поколение за поколением. Каждый вносил свою лепту в этот марафон саморазрушения. Это была не трагедия. Это был фарс.
