Тени южных скал

В вагоне они пристроили запасы для передовой поближе к двери, майор Белкин тут же соорудил себе лежанку рядом, чтобы по прибытии так же быстро перекидать из вагона на землю сопровождаемый груз. Наташе и Глебу места на лавках, где уже вповалку дремали десятки бойцов, не нашлось, поэтому разведчик уложил скатку на пол, усадил девушку рядом и накинул на ее плечи свою куртку, защищая от сквозняка из щелястых досок. В темноте Белкин принялся расспрашивать ее об опыте на фронте, как вытаскивала бойцов из-под пуль. Вдруг он замолчал.

Наташа протянула руку, тронула темную фигуру майора и тихонько ахнула:

— Уснул. Совсем замотался, бедный.

Глеб улыбнулся ее словам: до чего жалостливая, для каждого есть место в ее сердце. Поправил сползший край куртки:

— Ты тоже поспи. Помнишь, как я тебя учил? На фронте каждая спокойная минутка на счету, а на передовой и ее не будет. Молодец, что других жалеешь, сердце у тебя огромное. Не забывай и себя жалеть. Поспишь, наберешься сил и еще больше людей спасешь.

Девушка вдруг доверчиво прижалась к нему, зашептала в самое ухо:

— Вы хороший такой.

Помогли мне, учите меня, кормите. А я ведь соврала, соврала про немца.

Капитан Шубин почувствовал, как снова струйка горячих слез потекла из глаз девушки по его шее. В самое ухо Наташа шептала горячо, спешила поделиться секретом, который так ее мучил:

— Я солгала, всем солгала. И вам, и политруку! Неправду сказала, жжет теперь изнутри. Я ведь знала, что немца спасаю, почти сразу поняла, а не смогла бросить его. Скинула раненого в окоп и обратно по полю, смотрю — лежит.

Я к нему, а он мне по-немецки — хилфе, хилфе. Пальцами меня держит, а у самого рука в крови. Обычный ведь человек, почти как наш. Плачет лежит, словно ребенок, плохо ему, больно, умирать не хочется. Я ведь немцев никогда вживую не видела, они всегда там, по другую сторону поля боя. Говорят, вот фрицы, враги, гитлеровцы, а он не черт с рогами и не злой совсем был, товарищ Шубин! Обычный, слабый и ужас какой испуганный. Плачет, и кровь горячая, человеческая бежит. Вот я и не смогла его бросить там помирать! Схватила за рукав, на себя взвалила и вперед. Тащила его и плакала, оттого что стыдно: немца спасаю. А бросить не могу: он ведь человек. Вот и вышло, что только всем хуже сделала. Никому от моей доброты не было пользы. Политрук меня выстыдил перед всем санбатальоном, да и немец этот несчастный помер. Всё зря. Тяжело мне, тошно, будто грязью измазалась. Совестно, что соврала всем и не спасла никого.