– Я же хотел по—хорошему все, я же для тебя старался, маленькая моя… А он уперся, что бы я ни делал! И убить его я не мог, потому что знает только он… все это только он знает…
Оскар тараторит так быстро, его речь словно бред сумасшедшего. Я не знаю, как правильно себя вести, не знаю, что отвечать, дабы не разозлить еще больше. Он замолкает и смотрит так, словно ему нужен ответ.
– Я не пойму, о чем… – по щекам слезы.
Он вдруг выпрямляется.
– Идем, – хватает меня за руку и утягивает вглубь дома.
Мы проходим по темному коридору и комнаты через три он, наконец, останавливается перед закрытой дверью.
От вида этой двери у меня мороз по коже. Деревянная, выкрашенная в белый цвет. Вся ее поверхность исполосована железными стяжками, на которых висят огромные амбарные замки. Их тут целых пять.
Я смотрю на то, как неспешно он, открывает замок за замком и с каждым щелчком ключа, мне становится все хуже. Что может прятать этот монстр за потайной дверью? Зачем закрывать ее на столько замков? И если Оскар собирается показать мне свою тайну, значит, он уже не выпустит меня…
Я вздрагиваю, когда падает на пол последний замок и дверь открывается.
– Только знай, что я делал это для нас. Все делал для нас, поняла?
У меня нет сил даже кивнуть в ответ. Страх поработил, сковал каждый миллиметр сознания. И когда он делает шаг в темноту и тянет меня следом, мне кажется, что я умерла.
Оскар шарит по стене и включает свет. Он тусклый, исходящий всего из одной лампочки на стене. Все шторы задернуты и заклеены темной бумагой.
Здесь стоит ужасный запах. Запах спертости и гниения. Я делаю шаг, и когда Оскар отступает в сторону, вижу что на кровати, заваленной тряпками, кто—то лежит. То ли мужчина, то ли женщина. Я не могу разобрать, потому что этот человек выглядит очень плохо. У него растрепанные волосы и бледное, ссохшееся лицо. Словно живая мумия. Я было подумала, будто этот человек уже мертв, но пальцы его рук вдруг зашевелились, а из его рта прозвучал глухой стон."
"– Кто это? – срывается шепот, и я делаю шаг вперед.
А когда подхожу к кровати и смотрю в лицо несчастного, то мне становится плохо. Я знаю его. Мое сердце знает, в то время как глаза отказываются верить. Не признают в этом иссохшем, изможденном человеке моего некогда сильного и огромного брата.
– Глеб! – с губ рвется вой, а ноги подкашиваются, и я падаю на пол.
Срываю грязную тряпку, некогда бывшую одеялом, и к горлу подкатывает тошнота. Его рука вся в шрамах от уколов.
