"
"Будто порыв ветра качнул его к Пруденс, и без того очень близкой, он еще успел поймать всполох панического волнения в ее глазах, прежде чем зажмуриться и в окружившей его спасительной темноте безошибочно коснуться ее мягких губ.
Она не оттолкнула его. Не очень настойчиво, по крайней мере. Рауль ощутил, как ее рука на мгновение уперлась ему в грудь — слабая попытка отгородиться — а потом просто стиснула лацкан. Губы Пруденс оставались неподвижными, словно она окаменела от неожиданности, как валун под ними. Все еще зажмурившись, он боялся пошевелиться или вздохнуть, чтобы этот хрупкий миг не рассыпался прахом, а Пруденс не опомнилась.
И — о, чудо! — почувствовал ответное движение. Неуверенно, почти совсем незаметно, эта женщина, все еще объятая сомнениями, чуть подалась ему навстречу.
И тогда Рауль поцеловал ее уже чувственнее, не прижимая и не требуя, а удерживая хрупкость прикосновения. Еще не пламя страсти, сметающее все на своем пути, а робкое рассветное тепло, юное, нежное и оглушительное.
В груди медленно нарастало нечто большее, чем обычное торжество, это был полет, но только не вверх, а вниз.
В бездну, где уже утонули титулы и чудовищное прошлое, теперь ухнуло и какое-никакое, а будущее.
Реальность лишала опоры под ногами: Пруденс и ее едва уловимое движение не от него, а к нему, были крахом всех надежд — их обоих. Он целовал не только губы, но еще упрямство и язвительность, мучившее его трезвомыслие, наконец пошатнувшееся. И ее защитная колючесть таяла под напором чего-то очень простого и очень страшного.
Рауль отодвинулся первым, опасаясь, что его дерзость перейдет все границы. А Пруденс так и осталась недвижимой, ее широко распахнутые глаза смотрели на него со смятением и немым вопросом.
Не смея нарушить молчание, он только обреченно считал удары сердца — быстрые и тяжелые. Ждал. Пощечины, очередного презрительного фырканья, бегства, чего угодно.
Но Пруденс не двинулась с места. Она осторожно поднесла пальцы к своим губам, коснулась их ошеломленно самыми кончиками, дико взглянула на другую руку, все еще сжимавшую его кафтан, а потом мотнула головой, будто отряхиваясь после купания.
— Экое распутство в несусветную рань, — не выпуская Рауля из захвата своей ладони, удрученно проговорила она и зачем-то задрала лицо к солнцу, словно желая убедиться, что оно по-прежнему ярко светит, и призывая его в свидетели графского коварства.
— Помилуйте, Пруденс, — вырвалось у него искреннее, — это был самый целомудренный поцелуй в моей жизни.
