Как можно так разбрасываться своими рукой и сердцем!
Он тщательно дожевал, даже зажмурившись от детского удовольствия, вспоминая, как вкусными казались ему, оголодавшему на свежем воздухе, крестьянские угощения.
— Я предложу и в третий раз, — почти промурлыкал Рауль, разглядывая Пруденс — невероятно хорошенькую в смущенном румянце — из-под ресниц. — И буду предлагать снова и снова, пока вы не согласитесь.
— Да вы ведь только что в монастырь собирались! — огрызнулась она.
— А вы ведь только что меня отговаривали, — ехидно ответил он.
Пруденс отвернулась от него, теребя лепешку, крошками осыпающуюся на ее подол.
— Я считаю вас слишком порядочным человеком, — донеслось до него, — чтобы предположить, будто вы намеренно шутите надо мной.
Порядочным? Что за глупости! Никто и никогда не осмеливался упрекнуть Рауля в этом грехе, а прежде Пруденс и вовсе обозвала его добрым.
Подавив вздох, он снова откусил от лепешки. Так недолго и до святого — без всякого монастыря, заметьте, — докатиться!
— Возможно, сумасшествие вашего отца передалось по наследству, — задумчиво пробормотала Пруденс себе под нос, и Рауль едва не подавился.
— Я знаю, о чем вы думаете, — торопливо сглотнув, сказал он. — Что люди моего положения женятся на безродных дамочках только в том случае, если они хорошо обеспечены. Как ваша племянница, к примеру. С бедными экономками они крутят лишь необременительные романы…
Она резко повернулась к нему, хмуро насупив светлые брови и бледнея от унижения.
— Уверяю вас, — пригрозила мрачно, — что роман с женщиной вроде меня выйдет вам чертовски обременительным.
— Не сомневаюсь, моя милая Пруденс, — любезно согласился Рауль. — Но ведь будь я по-настоящему воспитанным человеком, и вовсе бы не осмелился предлагать вам себя — с моим-то наследством в виде долгов и отцовской кровожадности. Однако… однако, очевидно, что я не добр и крайне не порядочен, раз снова и снова поддаюсь желаниям, а не чувству долга.
— И желаете вы… меня? — дрогнув голосом, подавленно спросила она.
— Как это глупо с вашей стороны!
— Так и есть, — кротко склонил голову он.
Пруденс несколько мгновений разглядывала его, как неведомую и даже опасную зверушку в цирке: с недоверием, подозрительностью и любопытством, а потом медленно кивнула, признавая положение дел и снова начиная розоветь, и Рауль поймал давешнее ощущение, что вот он, тот самый момент, когда за поцелуй можно получить по морде, но можно и нет.
