Право, я каждый раз не могла дождаться, когда уже Пеппа решит вернуться в тишину дома…
Тут она замолчала, вспомнив, что и дома-то у нее никакого уже нет.
Они брели вниз по холму, не особо думая о направлении. На редких терновниках вразнобой чирикали пташки. Растрепанные метелки полыни серебрились на растрескавшейся оранжевой глине. От болота тянуло тиной, а от деревни ветер доносил запах дыма. У девчонки, пытающейся согнать с холма нагло карабкающихся вверх пестрых и тощих коз, Пруденс раздобыла несколько лепешек из ячменя и горсть прошлогодних маслин, мелких и сморщенных.
— Прекрасно, ваша светлость, — довольно сказала она, вернувшись с добычей, — все лучше, чем разгуливать на голодный желудок. Вы как знаете, а я, пока не поем, и на человека-то не похожа.
Рауль, остановившись, молча смотрел, как она смахивает пыль и жухлую траву с плоского камня, как раскладывает на листьях нехитрое угощение — черт, даже на каком-то древнем валуне Пруденс наводила уют, — и остро ощущал свою никчемность. Вместо того чтобы мечтать о нарядах, которые этой женщине не очень-то и нужны, он ведь мог позаботиться о еде для нее!
— Да садитесь же, — она похлопала по камню рядом с собой.
— Вот увидите, сейчас вам мигом станет легче.
Он покорно повиновался, примостился на неудобном валуне, опустил голову, глядя на свои руки и пытаясь представить четки в них.
— Жанна права, — признался Рауль с тихой скорбью, невыносимо жалея себя, а еще больше — юную, жизнерадостную Соланж, — монастырь — вот единственный удел для Флери, если в нас осталась еще хоть капля порядочности.
Укрыться от мира, надеясь сохранить тем самым и постыдные тайны нашей семьи, и последнюю крупицу фамильной чести.
— Тю! — пренебрежительно отозвалась Пруденс, нисколько не преисполнившись величием его жертвы. — Это вы просто у Лафона служить не хотите, вот и ищете, как увильнуть.
— Вы не понимаете! — задохнулся он от возмущения, вскинул голову, и замер, жадно вглядываясь в ее лицо, выразительное и знакомое до каждой черточки.
Круглое, с мягкими и крупными губами, с темными серыми глазами, очень светлой кожей, непривычной в краю смуглых и черноволосых людей. Пруденс была самой обыкновенной, но его сердце отказывалось это принимать. Сейчас она небрежно щурилась, не желая разделить с ним его меланхолию."
"— Я понимаю вас, — сказала Пруденс спокойно. — Вы разочарованы и напуганы. Величие ваших предков, которыми вы привыкли гордиться, обернулось кошмаром. И вам хочется сбежать, как ребенку.
