Поначалу Люка писал ровно, это был с детства знакомый мелкий почерк, однако чем ниже спускались строки, тем беспорядочнее становились буквы.
«Кристин — ключ, — это были явно рассеянные размышления, которым человек предавался бессонными ночами. — Почему Кристин? Какая связь с раствором?»
«Кровь — объем? Лилии — экстракт? Пепел — пропорции?»
«Глэдис сама по себе преданная? Или?..»
«Исследовать структуру болотных кристаллов».
«Кристин блуждает по болотам, но не разговаривает со мной».
Потом характер надписей менялся, Люка писал нервно, торопливо, некоторые строчки наползали друг на друга, и разобрать слова оказалось сложнее.
«Глэдис одержима. Не видит? Не хочет видеть?»
«Анри не просто чудак… Он опасен».
«Насколько верным нужен новый слуга? Я верный?..»
«Верные всегда мертвые».
«Замок хочет крови».
«Не любой крови».
«У них одинаковые носы».
«Черт».
Послышался шорох юбок, и Рауль крупно вздрогнул — он настолько погрузился в эти ужасающие послания, что забыл о Пруденс за своей спиной.
Она же прошла мимо и коснулась кончиками пальцев бледно-зеленых, полупрозрачных букв.
— Жиль говорил, что Люка прятал слова в камень, — прошептала она. — Он говорил: «Замок злой, замок хочет крови. А чужую не берет», — тут она обвела похожие слова на стене. — Очевидно, что замок принимает только кровь Флери. С готовностью открывает вам все свои секреты. «Кристин — ключ, — прочитала она вслух. — Почему Кристин? Какая связь с раствором?». Ох, ваша светлость…
И она села на скамью, не спуская глаз со стены, словно надеясь понять наконец, что же тут случилось.
У Рауля не осталось больше сил разгадывать эти ужасы. Он молча опустился на пол у ее ног, едва прислонившись виском к шершавой плотности дешевой юбки. Это было совсем легкое касание, но оно приносило утешение. Прикрыв глаза, он погрузился в тишину, а слова Люки так и кричали внутри его головы.
И не было никакой возможности ни забыть о них, ни заставить замолчать.
— А носы-то у кого одинаковые? — саму себя спросила Пруденс, тяжело вздохнула, будто это было самым важным сейчас.
Рауль продолжал молчать. Его мутило — от замка, от того, что надо держать лицо, отправляться завтракать, вести себя так, чтобы не напугать домашних."
"Ему было пронзительно жаль того, совсем недавнего Рауля, который мечтал поцеловать Пруденс. Ведь больше нельзя отворачиваться от правды, пульсирующей в его голове криком Люки: отец был чудовищем. И Кристоф был чудовищем.
