The Мечты. Бес и ребро

Она порхала по сцене во время прогона, терпеливо примеряла платья, одно за другим, под недобрым взглядом Махалиной, ждала, пока на ней подгонят последние швы, умывалась и приводила себя в порядок, потом глушила кофе с Велигодским, предложившим ей сгонять пообедать в кафе возле театра. Туда же подвалил и Аркаша Жильцов, нервный, злой, с дергающимся глазом. Каким всегда бывал в дни, подобные текущему.

- Может, кофейку? – рассмеялась Стеша, наблюдая, как он в который уж раз за обед уронил вилку.

- Да ему если б с коньячком кофейку, - поддел Артур, - тогда б толк был.

А так – перевод продукта.

- Идите оба нафиг, - отмахнулся Аркаша. – Куда мне его сейчас?

- Декорации установлены, костюмы готовы, свет настроили, актеры трезвы. Чего тебе надо? – улыбнулась она. – Я даже текст помню хорошо, не подкопаешься.

- Ага, под тебя копнуть – самому без головы остаться. Отберешь лопату и огреешь по шее.

- А ты не пробуй. Ты получай удовольствие от процесса. Может, все-таки тяпнешь за премьеру? К вечеру рассосется.

- Змея ты, - пробурчал Жильцов.

– Искусительница. Вечером напьемся. Юхимович бронировал диванчики в Айя-Напе, чтоб гулянку устроить, обмыть это дело.

- Это без меня, - важно сообщила Стеша. – Я сразу домой.

- Как это домой? – спросили хором оба ее... пожалуй, что друга.

- Обыкновенно домой. К мужу, - легко ответила Стефания, наблюдая, как у мужиков напротив вытянулись лица. – Что? Он у меня ЗОЖник! Приходится подстраиваться.

- Не веган, не? – зачем-то уточнил Артур.

- Не, не до такой степени.

На этом Стефания завершила свою трапезу, сделала Жильцову и Велигодскому ручкой и свалила на набережную, где еще двадцать минут релаксировала, глядя на волны. И думала, что теперь может смотреть на них бесконечно. И бог его знает, это потому что она полюбила человека, который любит море, или потому что полюбила море сама. Или потому, что теперь, как никогда раньше, чувствует себя свободной любить.

А потом все началось сначала. Костюмы. Парик. Грим. Шум закулисья. Круговерть дня премьеры. Дерганый Аркаша, хохмящий дирижер.

Юхимович, готовящийся встречать спонсоров и столичных деятелей и по этому поводу едва ли не выстилающий красную дорожку. А еще Махалина, ушившая к вечеру платье так туго, что сложно вздохнуть, а косточки, которые держат форму, впиваются в кожу на ребрах.

Но все это ерунда. Все это отходит на второй план в последние секунды перед открытием занавеса, когда шум на мгновение смолкает, и остаются только она – и зритель. И сцена между ними.