– Каких еще братков! Нет у него никаких…
– Ты уверена? – перебил Акимов, и тон его был таков, что Анаит осеклась. – У меня вот другие сведения. Я не хотел, чтобы моему старому приятелю ломали ребра. Дал ему на сборы пять минут, вызвал такси, а уж куда он дальше исчез – это меня не касается.
– Вранье какое бессовестное!
– Анаит, зачем мне знать, куда убежал Николай? Меньше знаешь – меньше можешь рассказать другим. Да мне и безразлично, где он прячется.
– Он картины украл!
– Откуда такая уверенность?
– Или помог украсть! – стояла на своем Анаит.
– Он преступник! А ты – его пособник.
– Понятия не имею, помогал он в этом или нет, – спокойно сказал Мирон. – Но даже если Вакулин по неосторожности сыграл в этом какую-то роль, знаешь, невелик грех – стащить две халтуры Бурмистрова. Чтобы внести окончательную ясность: я б не осудил даже того, кто утащил бы все десять. Если ты разочарована – что ж, мне жаль.
Анаит молчала.
– Ты голодная?
– А как же я? – Она подняла на него глаза. Злой багрянец отхлынул, оставив на щеках свой бледный след, розовеющий румянец.
– Бурмистров меня уволит, если картины не отыщутся.
– При чем здесь ты? Ты же не частный сыщик, ты вообще не занимаешься поисками.
– Бурмистров меня уволит, – повторила она.
Переплела пальцы, уткнулась в них носом и притихла.
Акимов смотрел на нее. Невероятно! Ворвалась как фурия, он думал, она здесь все разнесет… Метала громы и молнии. Его самого придушить была готова. И вот пожалуйста: сидит несчастная, как наказанный ребенок, которого за мелкую провинность оставили на долгие часы после уроков одного, в пустом классе.
"
"«Вот куда ты лезешь, дурень? – спросил он самого себя. – Ну, барышня. Красивая. Очень. В два раза младше тебя. Допустим, не в два, на двадцать лет младше, но это роли не играет, тут что на пятнадцать, что на тридцать – разницы нет».
Девушка вскинула на него карие глаза:
– Вы простите, Мирон Иванович. Я, когда на меня находит, голову теряю. Несу всякое… Потом стыдно. Вот как сейчас.
– А мне очень понравилось, – искренне сказал Акимов.
– Что вам понравилось?
– Ты была такая… – Он поискал слово. – Брунгильдистая! Очень красиво. Такая сила, мощь… Высвобожденная стихия. Можно ты будешь мне позировать?
– Вы издеваетесь надо мной?
– Ничуть. Женщина в гневе прекрасна.
– Женщина в гневе уродлива и оскорбляет собою само понятие женственности, – возразила Анаит.
– Чепуха! Кто это сказал?
– Мой папа.
– Ну, я с твоим папой не согласен, – сказал Акимов.
