Это, конечно, не на весь день, погулять мы в любом случае успеем. Но без Вячеслава.
— Ладно, — мужчина вздохнул, как мне показалось, с нарочитым огорчением. — Тогда я позвоню вам на следующей неделе.
— Хорошо.
Плохо. Но будем решать проблемы по мере их поступления.
Иногда так бывает — ты из-за чего-то очень долго мучаешься, не можешь принять решение, а потом, когда принимаешь, будто гора с плеч сваливается. И хоть я и досадовала на себя за то, что поддалась этим двум юристам — маленькому и большому — мне все равно было радостно и легко.
Словно что- то внутри меня понимало — все правильно. Интересно, с чего бы? Ведь на самом деле нет в этом ничего правильного. И чем скорее я уволюсь и перестану постоянно лицезреть Назара Миролюбовича, тем лучше. А я вместо этого перехожу работать в его дом, к его сыну. И что в этом правильного? Наверное, когда всем людям выдавали мозги, я стояла в какой- то другой очереди.
Выходные прошли хорошо, хоть и быстро. Впрочем, как и любые выходные. Мы с Юлькой съездили на рынок, затоварились новой одеждой, погуляли в парке, встретились с дядей Сережей и посмотрели вечером два хороших новых мультика.
Благодаря одному из них дочка все воскресенье заставляла меня петь «Отпусти и забудь, что прошло, уже не вернуть»* (*песня из мультфильма «Холодное сердце). И эта песня так засела в моем мозгу, что я продолжала петь ее еще половину понедельника.
Отпустить и забыть, значит? Жаль, инструкции не прилагается.
В первый рабочий день на следующей неделе к моему столу началось настоящее паломничество.
Народ, откуда-то выяснивший про мое увольнение, решил узнать, с чего вдруг я решила уйти. И, конечно, не обошлось без косых взглядов в сторону кабинета Назара Миролюбовича. В каждом из таких взглядов читалось «довел девку», и я очень старалась объяснить, что все совсем не так. Ну, точнее, не совсем, но все же не так. Судя по скептическому хмыканью, верили мне мало.
Точнее, не верили вообще.
Я бы тоже себе не поверила, если бы не знала точно.
А Назару Миролюбовичу на мнение других сотрудников было плевать.
Он продолжал работать, как конь, только каждые два часа звонил своей матери — проверял, как там Ярик. И где-то в среду, став случайной свидетельницей одного из таких разговоров, я рискнула спросить: — Назар Миролюбович, а… почему вы так беспокоитесь? Это же ваша мама все-таки… — Именно поэтому и беспокоюсь, — ответил он спокойно и холодно, бросив на меня беглый взгляд исподлобья. — Я хорошо знаю свою мать.
