Но все-таки я не понимаю…"
"– А почему вы пришли именно сейчас?
Мать вновь косится на отца. Тот хмыкает. Хлопает себя по карманам. И вытаскивает…
– Это что? Повестка?
– При универе, насколько тебе известно, военная кафедра. Но если ты не в универе – будь добр. Отдавай долг родине.
– Я не хочу служить.
– А я тебе о чем? – хмыкает отец. – В общем, так, завтра собираешь все бумажки и дуешь в деканат. Тебя левым числом восстановят. Мне Ильясов не откажет.
Хрень какая-то! Армия… Я и думать о ней забыл. Оседаю на табурет.
– Постой, разве мне не положена отсрочка, как отцу-одиночке, или что-то такое?
– Ну, какому отцу? Что ты несешь? Эти пацаны тебе кто? Никто. Ты им по документам…
– Я нахожусь в процессе усыновления, – вскидываюсь.
– Это отмотаешь назад.
– То есть что значит – отмотаешь?
Я смотрю на батю и пытаюсь вспомнить, умеет ли он вообще говорить не командами? Ты то, ты сё… Господи, мне двадцать три года, я давно уже самостоятельный взрослый мужик, а отец до сих пор разговаривает со мной, как с нашкодившим несмышленышем.
Или как прапор с салагой. Кстати, может, мне это можно зачесть в счет службы?
– Послушай, Федор, мы с тобой натерпелись на всю жизнь вперед. Хватит. Эти дети – вообще не твоя забота, понял? Уверен, при желании можно найти их дальних родственников или, на худой конец, отдать в специализированное учреждение…
Это становится последней каплей. Я вскакиваю с табурета, сгребаю злосчастную повестку, сминаю и отшвыриваю в ведро.
– Так, все. Аудиенция окончена. – Распахиваю настежь дверь.
– Не дури! Ты сам из такого дерьма не выберешься! Хоть так, хоть так – тебе с этими пацанами ничего не светит.
– Мам, – в отчаянии зарываюсь ладонью в волосы, – забери его, а? Не доводи меня до греха.
– Федька…
– Ма-ма! Уйдите. И не смейте даже… Они мои, мои, до вас не доходит? Они мои, а вы… Я сомневаюсь. Мои родители просто не могут быть такими уродами.
– Федя… Мы же как лучше… Ну, что ты…
Мама плачет, отец тащит ее за руку:
– Не хочет – не надо. Значит, еще не время. Потом сам придет.
Ты придешь, – крупный длинный палец тычет мне в грудь. В голове, как в калейдоскопе, всплывают картинки: вот я выкручиваю эту самую руку, делаю подсечку и отправляю отца на пол. В реальности же что-то останавливает меня от этого шага. Может быть, то, что я, в отличие от своих родителей, еще не забыл каких-то базисных прописных истин, которым, кстати, именно они меня и учили. Поднять руку на родного отца для меня так же немыслимо, как на женщину или ребенка.
