Нудит, что я руки ему выкручиваю, что запись у меня слишком плотная, что ее не перекинуть на других массажистов. И вообще, чего это я, такой-сякой, не спешу отдать дань родине. Тут я вспомнил, что Григорьевич на закате совка отслужил в ВДВ и очень по этому поводу собой гордился. Сцепив зубы, я напомнил ему о двоих шестилетках, которых в одно рыло тяну. Григорьевич поцокал языком. В отпуск отпустил, но за свой счет. А в фитнесе я и вовсе работаю на процент и без оформления. Так что денег, похоже, в ближайшее время мне не видать.
Ну и как жить, спрашивается? Таиться по углам, как беглый каторжник? И детей за собой таскать? Такая у нас перспектива? Как вообще им это все объяснить? А судье, если та про мое уклонение от армейки узнает?
Сам не понимаю, как машина Дины меня привозит к воротам ОЦКБ. Здесь уже двадцать пять лет кряду работает мой отец. Шансов застать его на работе намного больше, чем дома. А может, я просто хочу поговорить без свидетелей. Мама… она все очень близко принимает к сердцу, не хотел бы я, чтобы она волновалась, если батя опять начнет гнуть пальцы.
В отделении меня знают все. Здесь практически нет текучки, поэтому меня встречают как родного. Или еще одного потенциального члена команды, которым я хотел бы, да так и не стал… А теперь уж и мечтать не стоит, наверное. И осознавать это особенно горько в месте, где все только тебя и ждут.
– О, неужто это мой сын… Ты по делу или как? – интересуется отец, когда я, переобнявшись с половиной отделения, все же дохожу до его кабинета.
– Я с просьбой, папа. Выходит, по делу.
– Ах вот как. Пять лет ты к нам носа не сунул, а как пришел, так сразу с просьбами? Ну, молодежь… Тебя-то военком нашел?
– А ты откуда знаешь, что он меня искал?
– Так ведь и ко мне приходили, Федя. Спрашивал, где тебя можно найти.
– Только не говори, что ты им сказал.
– А что, мне надо было врать? Это преступление.
– Ты мог бы ничего не говорить, отец. И это не было бы преступлением. По конституции.
Я встаю, едва опустившись на кресло.
Кажется, что все понятно, и больше не о чем нам говорить. Но я все равно сиплю зачем-то:
– Ты же можешь все решить.
– И решу. Ты знаешь мое условие.
Условия я знаю. Проблема в том, что я не могу на них пойти.
– Знаешь, что самое смешное? Ты всегда утверждал, что Лиза погубит мою жизнь.
– Разве я был не прав?
– Нет. Мою жизнь, наши жизни губишь ты, папа. В этот самый момент. Я всегда могу к тебе обратиться? – хмыкаю. – Да как бы ни так.
