Только между нами

Вполне возможно, есть девушка, с которой он сожительствует. Двадцатилетние парни вне родительского надзора едва ли бывают такими ухоженными.

— Каждое твоё появление на работе можно заносить в журнал мод, — произносит он, глядя мне в глаза. — И расстёгнутые рубашки мне нравятся гораздо больше.

Хочется фыркнуть. Истинный комплимент двадцатилетнего. «Заносить в журнал мод». И какого чёрта я расстегнула пуговицы? Подумает ещё, что я стала это делать, чтобы впечатлить его.

— Насколько я знаю, на тебя свалилась целая куча работы.

Сосредоточься лучше на ней, а не на разглядывании моих рубашек.

Он сочувственно кривит губы.

— Не могу. Разглядывать твои рубашки и заставлять тебя смущаться — это особый вид удовольствия. К тому же мне нравится думать, что ты стала так одеваться для меня.

— Если бы за самомнение хорошо платили, ты бы давно прилетал на работу на собственном вертолёте."

"— Может быть, когда-нибудь так и будет, — улыбается Сопляк и тут же становится предельно серьёзным.

 — Родинский зарабатывает себе баллы хорошего руководителя в глазах других сотрудников за твой счёт. Не позволяй ему так с собой обращаться. Ты ведь как никто знаешь себе цену.

Мне словно дали под дых. Я беззвучно глотаю воздух и не могу выдавить ни звука. Сопляк даёт мне советы, как вести себя с мужем. Жалеет меня, глядя в глаза. И возможно, жалеет не только он.

— Кажется, небольшие рабочие успехи наделили тебя комплексом бога, — шиплю я, до боли поджимая пальцы в туфлях.

 — Оставь своё сочувствие для кого-нибудь другого и занимайся своими делами. Мы с тобой не друзья, не родственники и не любовники. Ты не имеешь морального права лезть в мою жизнь. Продолжишь в том же духе — я расскажу мужу, что ты себе позволяешь, и на следующий же день ты с треском вылетишь отсюда на улицу.

Я злюсь на себя и на него за то, что реагирую настолько эмоционально. Щеки горят, а грудь истекает огненной кислотой. Просто Сопляк ударил по живому.

Что может быть хуже, чем вызывать жалость у окружающих и знать, что, сидя в своих кабинетах, они с сочувствием перемывают мне кости?

— Мне совсем не страшно оказаться на улице, — тихо произносит Сопляк, скользя взглядом по моему лицу. — И ты ничего ему не скажешь. Ты лучше умрёшь, чем попросишь о помощи.

Двери лифта с коротким звяканьем разъезжаются, и я снова выхожу из них первой. В какой-то момент я стала той, кто предпочитает убегать.