Только он

Никто не знал, что это были за причины, но так или иначе этот путь сохранился, словно напоминая о людях, которые умерли в незапамятные времена.

Калеб свернул в сторону от ручья; бобры устроили ряд запруд, погубили сосны и изгрызли осины на тысячу футов вокруг, превратив луг в мелкое озеро. Сюда впадали несколько ручьев. Через несколько миль начиналась другая долина.

Наконец запруды бобров остались позади. Луг сузился до пятидесяти ярдов в ширину, затем до сорока, до десяти. Тропа карабкалась вверх, а ручей прокладывал себе путь внизу через скалы.

Лес поредел, уступил кустарникам, но затем вновь появился, когда они дошли до новой долины, где снова могли двигаться рядом с ручьем.

Затем опять начался подъем. Горы все теснее обступали Калеба и Виллоу с обеих сторон. Земля летела из-под копыт лошадей. Лес здесь был густой, но Калеб как-то умудрялся находить проходы в завалах деревьев и в осинниках, где трудно было пройти даже человеку, не говоря уж о лошадях. Ручей журчал все более шумно, дорога поднималась все круче.

Калеб всякий раз сверялся с компасом, встретив впадающий сбоку ручей, лента которого может вывести к другой долине, лежащей выше, а затем — к долине, лежащей еще выше, пока не будет достигнут водораздел.

Больше не было видно сосен, росли лишь пихты, ели, осины, а в низинах и образованных движением лавин оврагах — еще и низкорослые ивы. Калеб ощущал все большую открытость пространства. Расступались и незаметно исчезали небольшие вершины, по мере того как лошади все выше взбирались по хребту.

Его отец говорил, что вид с вершины поражает, как и сама высота. У Калеба не было возможности проверить отцовское наблюдение. Дождь не прекращался ни на минуту, ограничивая обзор несколькими сотнями футов.

На отдаленных невидимых вершинах плясали молнии, и удары грома низвергались оттуда вниз. Оглушительная канонада напоминала мощные взрывы, перемежаемые ружейной пальбой. Опустив головы, прижав уши, лошади тяжело продвигались в этом грохоте, лапы елок хлестали их по мокрым бокам.

Лес защищал их от резкого ветра, но не от всепроникающего колючего дождя, временами переходящего в мокрый снег.

Вакханалия дождя, грохота и молний не утихала ни на минуту; Виллоу вдруг сделалось страшно, и она вскрикнула, но ее голос потонул в шуме грозы. Воздух был настолько разрежен, что ей было трудно дышать, даже неподвижно сидя на Измаиле. Руки немели от влаги и холода.

А тропа поднималась все выше.