Только вернись

Они выкрали нашу дочь и удерживали в заброшенном производственном цехе. Во время операции по задержанию, преступникам удалось скрыться.

– Я читал материалы дела. Если Татьяна могла так поступить с ребёнком, вас она жалеть не станет. Я хочу вам верить, Вяземский.

– Отпустите меня, я прошу вас. Никто не сможет защитить мою семью. Татьяна понимает, что рано или поздно вы докопаетесь до правды, она не будет жевать сопли и ждать, пока вы меня отпустите.

– Я кое-что сделал. Некую хитрость, – спешит меня успокоить Ломов.

 – Я же и Татьяну допрашиваю, не только ее мать. Я уверил ее, что вы отсюда не выйдете. Убедил, что других свидетелей у нас нет, и единственным подозреваемым являетесь вы. Она не станет торопиться.

– Она не так глупа, как вам кажется. Скажите, а Каролина приходила к вам? – выдыхаю, чувствуя, как внутри расползается знакомая мне боль.

– Да. Она не хочет обвинять вас бездоказательно, но и родственнице верит. Странно это все… Человек словно под гипнозом находится. Когда Татьяна успела ее околдовать?

– Сам не знаю.

Я прошу вас поговорить с Каролиной. Расскажите ей о показаниях матери Татьяны, заставьте уехать из дома куда подальше. Она не верит мне, но вам-то должна поверить.

– Так и сделаю. Не сомневайтесь, я выведу ее на чистую воду. Федоровский, говорите? – протягивает Ломов, перебирая пальцами клавиатуру. – Он в федеральном розыске. Почему вы вспомнили о нем только сейчас? Такой, как Федоровский вполне мог помочь бывшей хозяйке. Если Татьяна им платила, то… – рассуждает вслух Ломов.

– И Пупков был с ним.

– Как же я сразу не догадался проверить камеры видеонаблюдения на въезде в коттеджный посёлок! Ей кто-то помогал, если этот кто-то был… Простите за мои сомнения, я привык доверять фактам. Улик никаких, свидетелей тоже… И это настораживает куда больше, чем ее обвинения. Очень уж все гладко вышло – словно жертва заранее все планировала.

– Да хватит вам! Поверьте мне уже раз и навсегда.

– Хорошо. Данные запрошу. Очень надеюсь увидеть на записях что-то стоящее.

Ломов жмет на конопку. Дверь со скрипом распахивается, являя взору хмурого конвоира. Он молча вынимает наручники, не глядя на меня. Привык, понимаю… Он только таких и видит каждый день – преступников, убийц и мерзавцев, тупую биомассу, способную лишь разрушать. Окрыленный забрезжившей на горизонте свободой, я ему даже сочувствую…  – Задержанного в камеру, – приказывает Ломов.

– Погодите, а как же Каролина? Вы ее не проведаете? Ее надо уговорить съехать.