Томминокеры

И, несмотря на усталость и смятение, необходимость играть на два фронта и не отпускавшее его чувство, что Хейвен катится к чертям, Гард понимал, что делает это в первую очередь ради собственного блага – слишком навязчивы стали головные боли, слишком часто кровь хлестала из носа. Он понимал, что отчасти в этом повинен корабль, ведь первые звоночки прозвучали сразу после того, как он, по настоянию Бобби, коснулся ее находки. Он поддался тогда ее уговорам и тронул выступающую из-под земли глыбу. Притом нельзя отрицать, что и выпивка делала свое черное дело.

В беспамятство он больше не проваливался, а вот кровотечения продолжались. В иные дни – по три и четыре раза кряду. Гарденер всегда был склонен к повышенному давлению, и врачи не раз предупреждали, что если он и дальше будет предаваться возлияниям, то очень легко перейдет ту зыбкую черту, за которой его здоровье окажется под угрозой.

И пока Бобби не чихнула, он довольно неплохо справлялся с пагубной привычкой.

Гард услышал этот до боли знакомый звук, и его захлестнуло воспоминаниями, а вместе с ними в голове вспыхнула чудовищная мысль, взорвалась, как бомба.

Он направился в кухню и заглянул в корзину для грязного белья. Его интересовало платье, в котором Бобби была накануне, – та ни о чем не подозревала: она спала без задних ног и чихала во сне.

Накануне вечером Бобби куда-то собралась и ушла без объяснений. Она была встревожена и расстроена, как показалось Гарденеру. И хотя они оба весь день трудились не покладая рук, ее ужин остался нетронутым.

Стоял знойный душный вечер. На закате она приняла душ, переоделась в чистое и укатила прочь. Возвратилась в районе полуночи – и прямиком в сарай. Гарденер, выглянув из окна, увидел яркий свет, когда она заходила внутрь. Бобби пришла домой на заре, хотя и в этом Гард не был уверен.

Весь день она была угрюма, говорила только по необходимости, отвечала односложно. Неловкие попытки вывести ее из ступора не возымели успеха. Ужинать она не стала, предложение перекинуться на террасе в крибидж, как в старые добрые времена, безмолвно отвергла.

Ее печальные и влажные глаза выглядывали из-под корки нелепого грима. Едва это промелькнуло в мыслях Гарденера, Бобби вытащила из пачки «Клинекса» горсть салфеток и пару раз отрывисто чихнула.

– Простыла, наверное. Все, я спать. Прости, что не поддержала веселья, но я совсем без сил.

– Я понял, – ответил Гард.

Какое-то смутное беспокойство, неясное воспоминание, вгрызалось в душу и не отпускало.