Томминокеры

Он стоял с платьем в руках, легким ситцевым платьем без рукавов. В былые дни его постирали бы, вывесили во дворе сушиться, а после ужина – погладили и аккуратно убрали в шкаф задолго до отхода ко сну. Но то было раньше. Теперь наступили иные дни, и одежду стирали лишь в случае крайней нужды – ведь есть куда более важные занятия, правда?

И словно в подтверждение этой мысли Бобби дважды чихнула во сне.

– О нет, пожалуйста, только не это, – проронил Гард и бросил платье в корзину, не желая больше к нему прикасаться. Захлопнулась крышка, и он замер на месте, прислушиваясь, не проснется ли Бобби.

Она взяла машину и поехала исполнять какую-то неприятную для себя повинность – что-то, что ее тяготило, причем мероприятие достаточно формальное, раз ей пришлось так нарядиться. Вернулась поздно и направилась в сарай, даже одежду не сменила. Сразу туда, будто это было жизненно необходимо. Зачем?

Мнимая простуда и то, что Гард обнаружил на платье, навели его на неприятные мысли.

Она ходила в сарай за утешением.

Бобби давно жила одна, и рядом было лишь одно существо, способное дать ей капельку тепла.

И кто это? Неужели Гард? Да не смешите. Он сам появлялся лишь в тех случаях, когда на душе скребли кошки.

Напиться в стельку. Впервые за время пребывания здесь ему так страстно захотелось приложиться к рюмке.

И не думай. Он уже развернулся, собираясь покинуть опасную кухонную зону, где Бобби хранила свои алкогольные запасы, как вдруг что-то с клацаньем брякнулось на дощатый пол.

Гард наклонился, поднял предмет, рассмотрел его и задумчиво подбросил на ладони.

Разумеется, это был зуб. Второй по счету резец. Сунул палец в рот, нащупал свежую дырку. На пальце остался кровяной мазок. Гард встал в дверях кухни и прислушался. Из спальни доносился раскатистый храп. Похоже, у нее начисто забиты пазухи.

Может, и впрямь поверить ей? Простыла так простыла.

Вспомнилось, как Питер любил запрыгивать Бобби на колени, когда та садилась с книгой у окна в стареньком кресле-качалке или устраивалась на крыльце, чтобы подышать свежим воздухом.

Питер, по ее словам, был мастер сокрушительных прыжков, особенно перед дождем, а в полуденный зной, когда воздух недвижим, он с не меньшим успехом вызывал у нее приступы аллергии. «Умеет выбрать нужный момент, – как-то раз сказала она, ласково потрепав бигля за уши. – Ведь правда, Питер? Мастер, еще какой мастер. Нравится, когда я чихаю? Чтоб не одному тебе страдать, да?» Казалось, что Питер тоже над ней смеялся, только по-своему, по-собачьи.