Тоннель

Хрипло, обиженно и довольно громко, как заорал бы всякий, кто бог знает сколько времени просидел в тесном зарешеченном ящике, хлебнул горя, натерпелся страху от дыма, огня и грохота и решил, что заслуживает наконец утешения.

Маленький стоматолог и рослый молодой полицейский одинаково вздрогнули и переглянулись, а потом доктор поднялся на ноги и, торопясь, захромал к переноске.

— Голодный, наверно, — сказал лейтенант и ужасно почему-то обрадовался.

Доктор присел над ящиком и заглянул внутрь.

Седой азербайджанец в белом Ниссане Кашкай, который весь последний час потратил на то, чтобы успокоить свою жену и нисколько в этом не преуспел, выглянул из окна и увидел рослую чиновницу в синем костюме.

Ту самую, которая на утреннем собрании возле патрульного Форда обещала раздать воду и навести порядок. Порядка в тоннеле, насколько успел заметить владелец белого Ниссана, с тех пор стало еще меньше, а после того как на целых три минуты погас свет, ситуация ухудшалась прямо-таки стремительно.

Сначала мимо по проходу пробежала небольшая группа людей, за которыми гналась вторая, чуть более многочисленная группа, и между ними возникла краткая яростная стычка, во время которой вторые бегущие убеждали первых, что бегать ни в коем случае нельзя. Потом какие-то молодчики, ничуть не стесняясь свидетелей, разбили стекло и вскрыли лупоглазую легковушку с огромной пиццей, нарисованной поперек борта. Тогда он попытался выйти из машины в первый раз — он знал, что никакой пиццы в маленьком Матизе нет, потому что сам же еще ночью купил у водителя последнюю «Маргариту» для своих дочек.

Сумма, которую он заплатил за подсохший кружок теста с сыром, была немыслимо высока, и все же он отдал ее добровольно, как и остальные покупатели. А вот мародерство, самовольное и наглое, необходимо было пресечь сразу, пока оно не распространилось. Тем более что хулиганы, разорявшие злополучный Матиз, были почти дети, немногим старше его студентов; он умел с ними разговаривать и не сомневался, что сумеет устыдить их и остановить безобразие. И конечно, остановил бы, если бы не жена. Его умная насмешливая красавица жена, которая вела свою кафедру, как корабль, и легко давала отпор не только карьеристу-ректору, но и суровой бакинской свекрови и которая как-то необратимо вдруг испугалась накануне, когда закрылись ворота. И с этого момента стала не похожа на себя. Говорила быстрым незнакомым голосом. Ни разу не улыбнулась.