Не отпускала от себя дочерей, не желала выходить из Ниссана и даже едва согласилась открыть окна. И стоило ему распахнуть дверцу, обхватила его руками и запричитала неприятной бабьей скороговоркой, а потом так истошно по-деревенски завыла, что заплакали девочки, и он остался. Раздраженный, беспомощный, сердясь на себя и на нее, особенно на нее, потому что совсем ее не узнавал.
Во второй раз он собрался выйти, когда вернулась славная пара из соседнего Хёндай Санта Фе. Звали их Игорь и Наташа, и в четыре утра они вместе пили кофе из термоса и шутили про внезапное богатство, привалившее прыщавому доставщику пиццы.
После перегона симпатичные соседи угостили девочек яблоками, попросили его присмотреть за Хёндаем и отправились в хвост колонны разузнать новости. А когда пришли назад, с милой интеллигентной Наташей случилось что-то вроде припадка, она рыдала и вдруг закричала ему «это ваши, ваши взорвали, когда ж вы уйметесь, сволочи». Люди из окрестных автомобилей притихли и начали оглядываться, и лица у них стали одинаковые и чужие, хотя почти всех он уже знал по именам и успел перекинуться одной-двумя репликами.
После этой некрасивой сцены (девочки снова плакали) жена потребовала поднять окна и запереть двери, и спорить он не стал. Ему нужно было подумать. Расспрашивать соседей было теперь бессмысленно, и он понимал только, что, скорее всего, произошел очередной теракт и его, как всегда, приняли за бандита, радикального дикаря. Такое бывало и раньше, когда он был помоложе.
Но даже сейчас после всякого взрыва или захвата заложников проходили недели, прежде чем можно было снова спуститься в метро без риска, что каждые двадцать шагов придется предъявлять документы или какая-нибудь девица в панике выскочит из вагона. Не то чтобы он привык, просто начал ездить в университет на машине и даже научился шутить об этом. Очки, гипертония, шестьдесят четыре года, а девушки по-прежнему неравнодушны. Доктор технических наук, визит-профессор Массачусетского университета не нравится полиции, потому что у него неправильный нос.
Да-да, Ларочка, у меня красивый нос, просто он не годится для московского метро. Жена реагировала гораздо острее, ей никогда не было смешно.
И все-таки взрыва ведь не было. Взрыв — это разрушения, раненые, это грохот, в конце концов, которого никто не слышал. А в тоннеле под рекой это еще и вода, тонны воды, которые должны были хлынуть внутрь еще ночью.
